За четверть века в старых тетрадках накопились десятки маленьких рассказов и заметок. В этой подборке в основном те, что о природе, о деревьях, травах и птицах. В мире много предметов, душе человеческой их надо не слепо зафиксировать, а сердечно прочувствовать, советовал святой Иоанн Златоуст. Автор и попытался выполнить этот совет.

ПУСТОЙ МЕШОК

Воздух майский — дымчатый, солнечный свет в нем серебрится. У белой стены бывшего купеческого особняка на припеке уже большая трава и желтые цветы одуванчиков, но вокруг все еще голо, только коричневые кусты окинулись розовым дыханием. Самое таинственное  для меня время года. Прошла новая яркая машина и вымыла улицу. Тотчас же налетел порыв ветра, и вперекувырку понесло по сырому асфальту цветной полиэтиленовый мешок. Он шлепал парусящими боковинами и точно бежал мимо прохожих, как живое существо. Я подумал, что если бы  был я помоложе, то, наверное, сочинил, что какой-нибудь демон обернулся полиэтиленовой штуковиной и шныряет по городу, ищет, на кого навести беду.

А она всегда рядом. Вчера, дожидаясь на Волге парома, я разговаривал с соседом-пенсионером. Мы и к парому ехали в одном автобусе. Он возвращался домой из областной больницы, где лечится теперь каждый год. Большинство его  ровесников, с которыми он там познакомился, уже умерли. Много там и молодых, рассказывал он. Привезли тринадцатилетнего цыганенка — и тот болеет. Ночью умер сосед по койке — цыганенок испугался и убежал из больницы. Как сделают химиотерапию, первое время и пол подмести не можешь. Махнешь веником два раза, и все…

Пенсионер рассказывал спокойно, лицо у него бледное, больничное. Я знаю его лет тридцать, я еще учился в школе, а он уже был немолодым мужиком в телогрейке, всегда занятым каким-нибудь делом на работе или у дома.

«Наверное, жена  придет  меня встречать», — помолчав, сказал он.

Паром причалил. Жена действительно уже ждала. Грустная, в коричневом пальто, тоже памятном мне чуть не со школьных лет. И я подумал, что, если случится беда, она будет долго вспоминать и тот день, когда он чуть не умер в местной больнице и только после ее, жениного, натиска был отправлен в областную, где ему сделали операцию, и этот вечер с уже похолодевшим ветерком на пароме, как стояла и предчувствовала недоброе, но и радовалась встрече. Будет вспоминать и удивляться внезапности болезни, краткости жизни. Всегда это  настигает и поражает необъяснимо, как  сегодня этот пустой мешок, похожий на демона, хлопающий вперекувырку по сырому асфальту. Будто знает, за кем гонится.

ГРАЧИ

День сегодня солнечный, а утром был заморозок, вся трава обындевела, припекло листья тыкв, кабачков и огурцов. Пошел снял тыквы, шесть штук. На черной, уже подсохшей сверху картофельной полосе с пожухлой ботвой ходит в желтом сентябрьском солнце множество грачей. Молодые с замшей вокруг клюва и черных ночных глаз и старые с рыхлыми перьями в блестящих, пригретых на боках крыльях что-то ищут в земле. Порадовался, как глубок мир, в нем столько возможностей, и мне захотелось стать старым грачом и серьезно тыкать черную  острую трубу клюва в землю и чтобы, кроме этой полоски картофельной, которая грачу раскрывается, конечно, с иной, нечеловеческой стороны, у меня не было никакой другой заботы.

БАБКА

В ЛЬНЯНОМ ПОЛЕ

Я долго шел пешком по ясной осенней погоде: кусты уже потемнели, слиняли, и от этого еще сочней налились светом льняные поля под теплым, сияющим из зенита солнцем. Половички расстеленного льна тянулись вдаль и терялись в голубизне чистого воздуха. Вокруг сплошное сияние, будто попал я  в сказочное золотое царство.

Мне было пятнадцать лет. Мне было весело, легко идти по такому свету. Людей в полях не было. Но вот выплыла из простора, как муха, маленькая фигурка в белом платке. Бабка кланяется льняному полю, захватывает из половичка сноп, подпоясывает его жгутом — несколько таких снопиков, прислоненных друг к другу, называются тоже «бабкой». Снопы словно мужички в золотых кафтанчиках — вокруг все поле уставлено ими. Главная бабка, не отрываясь от работы, глянула на меня — лицо ее было почти такого же теплого цвета, как лен, лишь в морщинах, потемнее, будто землей посыпано.

Что же меня так удивило в этой старухе? Почему образ этот с годами все чище и радостней в памяти?  Я еще раз вглядываюсь в солнечную чашу льняных полей, вокруг обернутую синим холстом горизонта, сверху солнышко — мягкое, большое, как рассыпавшийся льняной сноп, под солнышком разгибается старуха, и из-под белого платка на меня изливается та же благодать света — последнего, редкого для осени, только очеловеченного и от этого более таинственного.  Мне думается, что этот свет сотворил и поле, и мое удивление — всю эту радостную красоту вокруг, весь мир.   

ЗАРОСШАЯ

ДОРОГА

Ходил за грибами-колосовиками. Сначала шел по клеверу — как будто попал в улей — такой сильный запах меда! Потом на опушке — белые, приторно сладкие кусты таволги. Вошел в лес — парко, как в бане, туманно, а дух кислый, точно ольховый веник в квасе запарили. После дождей лужи на дороге кишат головастиками. Видел лосенка. Под елями гладко, темно, как в шалашах, — вылетел из-под одной диковинный красный мотылек. Дорога раздвоилась, растроилась, пропала в высокой, по грудь, осоке и кустах. Заблудился, стал искать свои приметы: гибкая березка сводом над дорогой, а таких оказалось две, да жердь шлагбаумом красная, ольховая, а тех и вообще не сосчитать. Повстречался паренек лет пятнадцати, он и помог выйти. Снова незабудки болотные по горбу между колеями небесно, дымчато заголубели, будто ангельские следы. Говорят, эта дорога ведет к месту древней битвы с татарами. Не по ней ли, укрыв омофором, на простой телеге увезла Богородица нашу Русь на небо? Скоро воротится и за нами, оставшимися последними русскими людьми.

ДУША ЗЕМНЫХ ТРАВ И ДЕРЕВЬЕВ

Долго шел январский пушистый снег, белыми линиями плавно утолстил на кладбище деревья, кресты, и они зацвели какими-то новыми, неожиданными образами. Будто это погасший райский сад.

На небе к вечеру раздались тяжелые, как из черного олова, лохмотья, и за их адским рельефом обнаружилась младенчески нежная зелень — бледная, ясная, весенняя, как душа земных трав и деревьев, перенесшаяся на небо. Чем глубже зима и настойчивее морозы, тем сильнее мир занимается цветением, в котором легко узнать будущую весну. Даже мертвый глухой материал — снег, иней — своими средствами и формами повторяет весенний расцвет.

КАБАЧКИ

Несу из огорода кабачок.

«Какую дулю несешь! — останавливает у подъезда Василий Сергеевич. — У меня дули больше. Шесть вот таких лежат. Я их не снимаю. Рано. Если их подольше  не снимать, они до самой весны пролежать могут». — «А я снимаю… Я за раз могу сковородку съесть»…

Василий Сергеевич удивляется. И зачем ему кабачки здоровые, как поросята? Зачем их хранить до весны, когда они станут невкусными, а потом, хватившись, сообщать соседям: «У меня кабачок испортился!» И повторять не раз: «Лучше бы я его съел!» — подымая при этом отчаянно, как на собрании, руку вверх?..

БОЛОТЦЕ

Сегодня мне весь день думалось вот о чем: надо записать что-нибудь из ушедшего дня, он хмурый, с темной зеленью, побуревшими травами, в дымке темной. Все преображено этим потемневшим потусторонним светом, особенно пора-

зило меня грязное болотце у дороги с замшевыми шишками тростника и повядшей, порыжевшей осокой. Принарядилось в эту чистую, смертную дымку — будничное, забитое хламом, а так убралось торжественно, будто это призрачное, сквозное ок-но в иной мир. Может, от того и щемит так сердце, что этот осенний уход его опережает мой уход и там я с этим краткосрочным здесь образом, с этим преображенным болотцем обязательно встречусь после смерти.

У ДЕРЕВЕНСКОЙ ИЗБЫ

К столетней колхознице Желтиковой смерть приходила уже два раза. Это такая старуха в белом платочке — поглядела в окно, а в избу не зашла. «Я молю, чтобы скорее приходила», — улыбаясь всем морщинистым веселым маленьким личиком, задорно выговаривает Желтикова.

Первый секретарь райкома засмеялся: «Да? неужели?» С улыбкой вежливой покивала и шестидесятилетняя дочка Желтиковой, довольная, что навестить и поздравить приехало районное начальство. Стояли мы у избы на дороге, откуда, должно быть, свернула к желтиковским окошкам смерть. Почему же она передумала и что хотели сказать все мы своими бессмысленными улыбками, кивками?

Видела смерть в своей деревне и давным-давно умершая, забытая бабушка Желтиковой — как на лугу высокая старуха холсты стелила. Я с мистическим любопытством неотрывно смотрю на почти бурое личико Желтиковой, иссохшее, в маленьких морщинках. Ясно, по-детски смеясь, глядела дружелюбно из-под низко, плотно, по-старинному повязанного белого платка. И было ее жалко, а далека как — уже будто там, куда ни дойти, ни доехать живому.  И подумалось: такая она и есть, смерть; когда-нибудь подойдет издалека и заглянет так же ясно и страшно, как у этой деревенской избы.