Умер мой одноклассник Иван Свечкин.
И я вспомнил, как в школе учил его истории. Оставляли меня заниматься с ним после уроков. Помню, раз все «образование городов» долбили…
— Теперь ему история не нужна, — вздохнула жена.
СТОРИЯ ему уже давно была не нужна», — подумал я. В семье кроме Ивана были еще младший брат да две сестры. Учился он слабо, одет был всех бедней. От его замызганного костюма плохо пахло. Я потом узнал, что такой запах, силоса и навоза, стоит во всех деревенских избах, где держат скотину.
Отец у него умер, когда ему было три года. На перемене он покупал булку, ел, откусывая большими кусками. Стараясь не крошить, держал ее бережно, как белый большой цветок. После восьми классов пошел работать на стройку. Круглое, простодушное лицо его было черно, как у цыгана, особенно шея темна, как седло. Я, когда в институте учился, отработал на стройке три лета. А он отработал не три, а тридцать лет. После смерти и квартиру, полученную им, отобрали — сестру выселили. Жил он один, подходящей невесты не нашел.
В последний раз мы с ним встретились на переправе, он ехал с работы из Рыбинска — «помыться и пожрать», как он сказал. Пока дожидались парома, завечерело, и домой к многоэтажным силикатным домам пошли через кладбище, где его теперь положат. Угасали темно-оранжевые призраки берез и кленов. Под березами у кладбища мы закурили. Иван страшно закашлялся. Тут я удивился, как он необычно худ. Он в ответ пожаловался, что есть ему почти никогда не хочется, только курить. Заработком он был доволен: «У меня есть кому тратить — сестра куртку купила»…
Погода стоит для похорон неудобная. После полудня, когда морось чуть поутихла, я, тепло одевшись, пошел к кладбищенской церкви, где должны были отпевать Ивана. Мимо кладбища в поле выходила колеистая улица, по которой ходил когда-то Иван из своей деревни в школу. С брезентовой сумкой на боку, осенью — в резиновых сапогах, зимой — в валенках. У большой кучи старых венков я перепрыгнул через лужу. Березы и кусты уже разделись, на закраинах поля томительно голо и сумеречно. Я пошел через поле, вспоминая, как Иван стоял у классной доски и, хмуря от усилий брови, взглядывал в потолок, выдавливая из себя по предложению. Говорил он по-деревенски, последнее слово чуть ли не выкрикивал с потягом: «Города образовы-
вались вокруг мона-стыы-
рее-й!» — и надолго умолкал, будто у него внутри что-то ломалось. «У монастырей селились ремесленники и вели торговлю своими изде-е-лия-ми!» — не от этих ли его слов у меня в душе все последние два дня стоит сияющая, как изо льда, белая монастырская стена?..
«Где же его жизнь? Как не было, — думаю я, переходя желтое мертвое поле. — Усочилась в это поле с моросью, ушла в землю с листвой». Постоял у кустов. За ними еще поле, а там, в разлоге, деревня в пять дворов. От дома, где родился Иван Свечкин, теперь осталось только место, заросшее лопухами, крапивой и бузиной. И фамилию его в этом материале я изменил. Да, его жизни как и не было.
Но в последние два дня она неожиданно выстроилась, завершилась: и откуда-то, точно с сияющей белой стены, образ Ивана смотрит сюда, на нашу нищету осени, нищету жизни. И сам светится, будто он и не имел отношения к этой нищете, к колеям кладбищенской улицы, к заросшей «печине» родного дома. Действительно, ему не нужна была история, и скоро его забудут, как всех рабов, что ворочали кирпичи и бревна. Но разве это худо? Его круглое доброе деревенское лицо, как бы умягчившись в эти два дня, радуется, что не принадлежит нашей нищете и нашей памяти. Радуется, что усочился с моросью в землю, растаял, как снег, а вытаял там. Отдал себя Богу. Хотя все вокруг еще полно свершившейся тайны его жизни.
А вскоре он приснился мне в новом черном костюме, в белой рубашке, в которой он ходил по праздникам в школу. Будто бы мы сидим в очереди в больнице. Смуглость его деревенского лица еще более прояснилась, изгладилась от болезненных морщин, приняв образ, как на древнерусских миниатюрах. На душе стало тепло, уютно и грустно, как в часовенке. И та белая стена, что представлялась мне за моросью и сизостью перелеска и на берегу навозного ручья у кладбища, окрепла, выстроилась в белокаменный монастырь. И теперь, когда хожу в тех местах, чувствую, как она живой тонкой прохладой со всех сторон едва-едва разделяет нас.
