Это словосочетание, вынесенное в заголовок, почти всегда приходится слышать, когда разговор касается ветерана Великой Отечественной войны, кавалера многих боевых и трудовых наград Георгия Плотникова. «Основательный человек!» — говорят все, кто хоть раз встречался с Георгием Михайловичем. Спешат согласиться с этим, добавляя: «Надежен, как броня!» — сослуживцы, работавшие с ним с первых послевоенных лет. Но едва ли не чаще других звучит определение «добросердечный».

Я убеждаюсь в этом постоянно. Но знаю и другое: заместитель председателя областного комитета ветеранов Великой Отечественной войны принципиально строг и неумолимо требователен относительно всего, что касается служебных вопросов. И в то же время никогда не отмахнется от предложения, совета, выслушивает которые с присущими ему вниманием и заинтересованностью.

Часто задаюсь вопросом: как смог этот человек, не раз смотревший в глаза смерти в «сороковые, роковые», сохранить в себе такое жизнелюбие и оптимизм? Однажды осмелился напрямую спросить его об этом.

— Никакого секрета нет, — с улыбкой ответил Георгий Михайлович. — Секрет в другом: как жив остался во время войны. Ведь сколько полегло! Почти все мое поколение осталось там. Друзей, командиров вспоминаю часто…

С минуту молчит, затем вполголоса цитирует из Давида Самойлова: «А их повыбило железом…»

Вообще говоря, Георгий Михайлович никогда не казался мне пожилым человеком. Вернее, об этом не думалось, глядя в его светящиеся интересом и любопытством глаза, любуясь его не утратившей армейской выправки статью.

По обыкновению сдержанно, без аффектации говорит о героическом времени, о сегодняшнем отношении к Победе. И вдруг на подъеме, с какой-то по-солдатски отмобилизованной вдохновенностью читает: «Тот самый длинный день в году/ С его безоблачной погодой/ Нам выдал общую беду/ На всех, на все четыре года».

Прошу рассказать, где застала семнадцатилетнего парня война.

— Дома, в селе Шомполы Одесской области. Днем из «тарелки» прозвучали страшные слова, а к вечеру у сельсовета стояли уже призывники. День и ночь стояли, всем народом поднялись на защиту Родины. Говорю это не для красного словца — все так и было. Своими глазами видел. До сих пор в ушах стоят крик и плач провожающих. Люди быстро поняли, что война предстоит страшная, кровавая. 22 июля был призван мой брат, о котором до сих пор ничего не знаю, — пропал без вести. Вскоре мобилизовали и меня — перегонять скот в Запорожье. Шутка сказать — три тысячи километров! Чего только не натерпелись! Пять раз «мессера» бомбили, все поле было в коровьих тушах. Страшно. Через Днепр с остатками стада переходили уже по заминированному мосту. Перешли — и рвануло. Запорожье в огне. Сдали стадо калмыкам. Вернулись — Одесса уже занята немцами…

В сентябре 1942-го — пятимесячные курсы младших командиров в Бердичевском пехотном училище. Затем с января по май 1943-го — 160-я отдельная стрелковая бригада на Калининском фронте. Дальше — полгода на Брянском фронте в роте связи 350-го стрелкового полка. С этим же полком и на Белорусском фронте пришлось повоевать. Здесь был замечен командованием и назначен секретарем комсомольской организации роты связи. В сентябре 1944 года после окончания армейских офицерских курсов в звании младшего лейтенанта направлен в 331-й стрелковый полк 96-й Гомельской стрелковой дивизии на

2-й Белорусский фронт в должности комсорга батальона, в составе которого участвовал в знаменитой наступательной операции «Багратион».

На вопрос, как «был замечен командованием», говорит:

— Наше дело — связь обеспечить. Без нее, как известно, на войне крышка. И обеспечить ее надо любой ценой… В общем, обрыв случился на линии. И это во время нашего наступления на Орловско-Курской дуге! Посылают одного бойца устранить повреждение — не вернулся, убило. Второго — то же самое. В общем, настала моя очередь. Хоть и раненый, соединил я эти провода, восстановил связь. Конечно, везение везением, но я к тому времени уже обстрелянный был солдат. Да и здоровьем Бог не обидел. Кстати, тогда и первую медаль «За боевые заслуги» получил. Прямо в госпитале вручили.

Чуть помолчав, добавляет:

— В песне у Михаила Ножкина есть слова: «Мы пол-Европы по-пластунски пропахали…» Вот это как раз о нас, о связистах.

В звании младшего лейтенанта участвует в освобождении Орла, Белгорода, Рогачева, Жлобина, множества других городов и населенных пунктов Белоруссии. Ко всем вышеперечисленным фронтам добавляется Центральный и 3-й Белорусский. И везде надо было быть впереди.

— Должность обязывает, — как бы оправдываясь, говорит Георгий Михайлович. — Да и характер всегда был такой: только вперед! Помнишь, у Межирова: «Коммунисты, вперед!» Вот и приходилось поднимать бойцов в атаку. А из оружия — один командирский ТТ. Правда, и с «Дегтяревым» случалось поработать, и с нашей испытанной «трехлинейкой», и из немецкого «Шмайсера» пострелять. В общем, на войне как на войне. Многие так.

Весь он тут, Георгий Михайлович: «Многие так». Может быть, и многие. Но представить себя на месте двадцатилетнего парня, поднимающего роту под шквальным пулеметным огнем, не получается.

— Война сильных людей закаляет, а слабых делает трусами и предателями. Но таких почти не было. После первого же боя человек меняется неузнаваемо, приобретает боевой опыт,  появляются солдатская сноровка, навык, умение. На стороне таких и счастье солдатское. Порой диву даешься: мины рвутся вокруг, пули словно осиный рой, а он бежит от окопа к окопу, как заговоренный. Спрашиваешь после боя: «Что, жив?» А он смеется: «Жив, товарищ лейтенант! И дальше жить буду!» Вот такие ребята и выиграли войну, дошли до Берлина.

На вопрос о наиболее памятных моментах фронтовой жизни говорит задумчиво:

— Да разве ж обо всех памятных моментах расскажешь! Все памятно. Вот это, — показывает пальцем возле правого глаза, — осколок от фауст-патрона. В Кенигсберге, в апреле 45-го дело было. Но даже в госпиталь не ходил, перевязкой ограничился. Какие госпитали, если война кончается!.. И еще глаза одного немца никогда не забуду.

— ?

— Как-то во время одной атаки заняли мы фашистскую траншею. После рукопашной бегу по ней с ППШ и вдруг буквально натыкаюсь на немца: сидит в углу траншеи и смотрит на меня такими глазами… Поднял я автомат…

— Очередь?

— Какая очередь?! Опустил оружие, взял его за шиворот и… Отпустил, в общем. Не знаю, остался ли жив этот белобрысый немец… Нет, не жалею, что не выстрелил. В начале бы войны — да, а здесь — конец ей, проклятой. На убийство похоже. Хотя они с нашими военно-пленными до конца обращались как дикие звери. Вот чего боялся точно, так это попасть в плен. Насмотрелся такого, что лучше и не рассказывать. Вот этого боялся. В Польше, помню, особенно много немцев переходило на нашу сторону: «Гитлер капут!» Идут себе на восток километровыми колоннами во главе с генералом. И редко наш солдатик при них с винтовкой. И никого пальцем не тронь. Эх!..

Говоря об окончании войны, вновь оживляется:

— В апреле 45-го, после взятия Кенигсберга, нашу армию перебросили на косу Фрише-Нерунг, соединяющую порт Пиллау и Данциг в Балтийском море. Немцы, избавляясь от боеприпасов, вели страшный огонь. Метра не было, чтобы мина или снаряд не разорвался. Жуть! Вот здесь и пришло известие об окончании войны. Радости, конечно, не было предела. Салютовали из всего, что под рукой было. Стрельба была грандиозная.

В июне 1945 года старший лейтенант Плотников получает свой первый отпуск за все три года войны. «За твою стойкость, выдержку и дисциплину! — пожал руку командир полка. — Но чтобы ровно через месяц назад!»

— Как я ехал из Кенигсберга до Москвы — это особый разговор. Вагоны переполнены, и я, пристегивая себя ремнем на верхней полке, целую неделю трясся до столицы. Но в двадцать лет все по плечу. Особенно когда домой едешь. Да еще руки и ноги целы… А уж когда сел в поезд Москва — Одесса, сердце готово было из груди выскочить. Попросил машиниста притормозить на разъезде Кошково, спрыгнул, а там полтора километра до родного села. Подхожу, гляжу: мать с колодца воду несет… Через полчаса все село было у нашего дома: «Моего не встречал?», «А с моим не виделись, случайно?», «О моем-то не слышал?» Ну а через месяц — обратно, в полк, который к тому времени дислоцировался уже в Казани.

Ни о чем не жалею, ничего бы не хотел изменить в жизни, — вновь воодушевляется Георгий Михайлович. — Счастлив тем, что с женой Марией Степановной жили душа в душу много лет и вырастили двоих детей. Сын Олег — контр-адмирал запаса,  дочь Алла — ведущий математик в сфере образования. Внучка Мария стала юристом, а внук Николай — экономист.

3 июля 2011 года Георгию Михайловичу Плотникову исполнится 87 лет.

— Годы немалые, но их количество меня не смущает. А об их качестве не мне судить, об этом пусть скажут люди, — говорит защитник Родины. — Честь имею!

Доброго вам здоровья и благополучия, Георгий Михайлович!

На снимках: Георгий Плотников в наши дни и в молодости.