Двадцать второго июня,
Ровно в четыре часа,
Киев бомбили, нам объявили,
Что началася война…
Эту старую песню они пели всю свою жизнь, на каждый праздник, вспоминая, плача о том прошедшем проклятом времени и радуясь, что все-таки оно не вернулось. Мирного времени, слава Богу, хватило на всю их прожитую жизнь.

Ей еще не исполнилось и четырнадцати, когда мир взорвался от этого страшного слова «война». Она только что с отличием закончила семь классов средней школы, и столько было еще впереди.

Пока лето, надо много сделать по дому, сшить себе на школу новые наряды, ведь уже большая, в старший класс записалась, чтобы потом пойти в институт.

Воскресенье, сушили на вешалах сено, мечтали поскорее до дождя убрать его на сеновал и побежать на пятачок на танцы…

Не вышло танцев. Не вышло десятилетки школы. Все расставила жизнь по-своему: пошла в техникум — там паек давали, все в доме какое-то подспорье. Благо, что техникум был рядом. Днем училась, а ночами шила гимнастерки для фронта на пару с матерью-портнихой. До танцев ли, до любви ли…

А ему в сорок первом стукнуло только шестнадцать. Да толку что — военкомат завернул с первого же захода. Он считал, что должен быть на фронте в первых рядах, что негоже ему, сыну председателя колхоза, дома отсиживаться, и пошел проситься на войну. Мать, конечно, плакала, грозилась, если что, крапивой отстегать. Стегай не стегай — и так показали от ворот поворот. Старшей сестре Татьяне повезло: ей было уже восемнадцать, и ее, как комсомолку, призвали запросто, пусть не на передовую, но в зенитную батарею в Ярославль взяли. А ему сказали: подожди, пока усы вырастут.

А война грозила, шла близко-близко, и время шло: вот уж над Ярославлем всполохи от взрывов залетных бомб далеко были видны. И с тревогой смотрели люди по вечерам в огнедышащее небо…

И все-таки пробил и его час. Как и положено, в свой срок надел он солдатскую форму. Ученого — как-никак десятилетка за плечами — отправили учиться на артиллериста на целых три месяца, которые пролетели быстро, как мгновение. А дальше началась бесконечная фронтовая работа. И он считал, что ему повезло больше всех: новое небывалое оружие — гвардейский миномет «Катюша» был доверен ему, простому деревенскому парню, более того, был он командиром этого орудия, сводившего с ума врага. Ключ от «Катюши» он хранил всю жизнь — такой маленький от такого грозного, непобедимого гвардейского миномета.

Он не брал Берлин, с 3-м Украинским, 2-м Белорусским он шел другими фронтовыми дорогами, после лечения в госпиталях меняя командиров, но не изменяя своему героическому орудию. Когда объявили капитуляцию Германии, ему было не до праздника — он сражался за освобождение Праги, где еще шли жестокие бои. И сражался как надо, как нормальный русский мужик, за что страна не забыла наградить его высокими солдатскими медалями «За отвагу» и орденом Отечественной войны. Но не забыла страна и то, что солдат еще должен отслужить срочную службу — война не в счет, рано ему возвращаться домой после победы. «За взятие Праги» — медаль, которую дали всем, кто участвовал в этих боях. Но он гордился ею пуще других наград. И тем, что после этих боев был тяжело ранен, подремонтирован в госпитале и отправлен домой на целый месяц.

… Любовь, как и война, оказалась внезапной, нежданной. Только что пригубил кружку теплого парного молока, как увидел в окно: тоненькая раскудрявая девчонка в белом пуховом берете семенит к колодцу с двумя ведрами, которые кажутся больше ее самой. Поперхнулся и пулей выскочил на улицу: кто такая, ни разу не видывал… Как было сразу догадаться, что, пока воевал, девичья поросль подтянулась и пострелята-девчонки расцвели, заневестились.

— Разрешите с вами познакомиться! — отчеканил — чай, в европах научился галантности.

— Познакомьтесь, сделайте милость, только я вас давно знаю…

И жили они долго и счастливо, но умерли в разное время. Он ушел раньше — фронтовые раны не прошли бесследно. От их любви родилось трое детей.

Это были Лия Анатольевна и Алексей Васильевич Горшковы — хорошие, добрые люди, всю жизнь прожившие скромно, но честно.