… Хотя линия фронта проходила более чем в двухстах километрах от Ярославля, война в городе все равно ощущалась практически во всем. Главной целью бомбардировщиков немецкого Люфтваффе являлся железнодорожный мост через Волгу, по которому грузы из незамерзающих северных портов шли на фронт. Для защиты моста на заволжском берегу были размещены две зенитные батареи, одна из которых находилась совсем недалеко от 14-го переулка возле небольшого болотца. Потом, когда все закончилось, местные жители стали сажать там картошку, и многие делают это до сих пор. Название же «батарея» закрепилось за этим участком земли надолго, пережив не одно поколение.

Ефиму было двенадцать лет, когда он увидел первые немецкие самолеты, пролетавшие над городом. Один из них пронесся низко-низко, напугав людей, выстроившихся в очередь за хлебом возле магазина на 8-м переулке. Другой, когда они шли с матерью в деревню к родственникам по открытому полю, нагнал на них страху, чтобы поиздеваться над беззащитными людьми, сделав еще один круг почти над их головами.

Цели бомбить жилые кварталы у них не было, но порой бомбы они все же сбрасывали, чтобы после очередного неудачного налета на мост, в который за всю войну не попали ни разу, вернуться на базу с израсходованным боезапасом. Как-то такая шальная бомба упала буквально в сотне метров от их переулка, сразу за железной и автомобильной дорогами. Она угодила прямо в пасшихся лошадей, одну из которых убило сразу, а вторую тяжело ранило. Мальчишки из окрестных домов, как всегда, успевавшие первыми, видели это жутковатое зрелище своими глазами.

А еще одна сброшенная бомба почему-то не взорвалась и, образовав воронку от падения, глубоко ушла в песчаный грунт. Ничего делать с ней не стали, со временем место падения заросло травой и стало неотличимым от окружающей местности. Сейчас там располагается больничный комплекс медсанчасти завода дизельной аппаратуры, построенный в середине восьмидесятых. Может, бомба к тому времени уже утратила свою смертоносную силу, а может, строителям, прокладывавшим коммуникации, просто повезло не натк­нуться на нее. Кто знает, возможно, когда-нибудь этот всеми забытый привет из прошлого еще напомнит о себе…

Бои в заволжском небе с воздушным агрессором вели не только симпатичные зенитчицы, но и советские военные летчики. Впрочем, не только с ним, но иногда и друг с другом. Ефиму особенно запомнился эпизод, когда за одним нашим военным самолетом, случайно принятым за вражеский, охотились двое истребителей и в конце концов сбили его. К счастью, сам пилот при этом успел выброситься из самолета и приземлился недалеко от города. Вездесущая ребятня успела туда первой, хотя на бегу мальчишки спорили насчет того, кто это: русский или фашист?  Летчик, которого они застали целым и невредимым, страшно ругался, проклиная  идиотов,  принявших его за врага. Дальнейшая судьба и его самого, и тех, по чьей глупости он лишился боевой машины, Ефиму и его приятелям так и осталась неизвестна.

Меньше повезло другому пилоту, самолет которого был подбит в воздушном бою противником и из последних сил пытался дотянуть до аэродрома, располагавшегося за городом на противоположном берегу Волги. Но не сумел сделать этого, и объятая пламенем машина рухнула на землю на краю леса возле пруда, который местные жители называли Прунским водоемом. Ребята видели своими глазами то, что осталось и от самолета, и от летчика. Обломки фюзеляжа вперемешку с частями тела были разбросаны на довольно большом расстоянии, и приехавшие на автомобиле представители «компетентных органов» велели им помочь собрать все в одном месте. На следующий день о происшедшей трагедии уже мало что напоминало…

И все же это было не главное, чем врезалась война в его память. Воздушные бои и налеты являлись для Ефима и его ровесников скорее развлечением на фоне серых и голодных военных будней. Поначалу не хватало практически всего: денег, еды, дров, не говоря уже об одежде, с которой и раньше было не очень. Чтобы выжить, приходилось что-то искать, доставать, рискуя быть обвиненными в хищении государственного имущества. Зимой под покровом темноты на санках с сестрой Машей они ездили в лес за дровами, рубили старые засохшие сучки и подбирали хворост. Но и за это, если бы их поймали, могло влететь по полной программе.

Зимой 41-го Нового года никто не праздновал, а вот на следующий возобновился спрос на новогодние елки и на этом можно было немного подзаработать. Но отмечали праздник не 31 декабря, как сейчас, а 13 января, и люди готовились именно к этому дню. В городе на рынке Ефиму с сестрой удалось продать несколько елок, срубленных, естественно, тоже тайком. На вырученные деньги можно было купить что-нибудь съестное. Но настоящий праздник в семье наступил, когда мать приобрела по случаю где-то целого барашка и зарезала его. Ни одного кусочка мяса домашним не досталось — все пошло на продажу, но бараньих внутренностей хватило для того, чтобы несколько дней они чувствовали себя сытыми.

В магазинах не было почти ничего. Хлеб продавался по карточкам, причем на карточки неработающих членов семьи давалось вдвое меньше. Тогда Ефим впервые ощутил на себе, что такое голодные боли в желудке, несколько лет спустя ставшие причиной язвенной болезни. Каждый вечер его мучили сомнения: лечь спать полуголодным, но оставить кусочек на завтрак или съесть сразу всю пайку и на следующее утро уже не завтракать? Часто мать, слыша, как он ворочается на полатях из струганых досок — кроватей в доме тогда не было, — не выдерживала и отдавала ему свою долю.

Долго так продолжаться не могло. Стране требовались рабочие руки, а семье — деньги. Насчет того, куда пойти работать, Ефим практически не раздумывал. Сколько себя помнил, он всегда был влюблен в автомобили. Машины в пору его детства были настоящей экзотикой, и каждое их появление встречалось бурным восторгом детворы. Однажды автомобиль с водителем подъехал и к их дому — начальник Северной железной дороги по фамилии Седков приходился отцу то ли каким-то родственником, то ли просто хорошим знакомым и иногда наведывался к нему в гости. О чем они вели беседы, домашним — не только детям, но и хозяйке — слушать не полагалось. Зато рассматривать машину, на которой приехал этот высокопоставленный дяденька, можно было сколько угодно.

А когда родители брали маленького Ефима с собой в город, он часто терялся, увлекаясь изучением припаркованных автомобилей и забывая обо всем остальном. Так что в качестве места своей первой работы он не случайно выбрал авторемонтные мастерские, во время войны размещавшиеся в одноэтажном здании рядом со Спасо-Преображенским монастырем в самом центре Ярославля. Здание это сохранилось до сих пор, хотя автотракторную технику там давно уже не ремонтируют, а занимаются изготовлением рамок для картин и портретов.

Добираться туда из дома к началу рабочего дня в то время было посложней, чем сегодня. Не существовало не только привычных автобусных маршрутов из Заволжского района в центр, но и самого автомобильного моста через Волгу. Его заменяла паромная переправа, действовавшая с апреля по ноябрь. В межсезонье приходилось пробираться по пешеходному тротуару, проложенному вдоль путей железнодорожного моста. Мало того что это удлиняло маршрут на несколько километров, которые надо было преодолевать пешком в любую погоду, так еще и пускали людей там только в определенные часы. И уговаривать строгих охранников было бесполезно — в городе действовали суровые законы военного времени.

Чтобы успеть на работу вовремя, приходилось вставать чуть ли не посреди ночи, когда спать любому нормальному человеку хочется сильнее всего. Иногда сон пересиливал у Ефима чувство ответственности, и надо было предпринимать поистине героические усилия, чтобы наверстать упущенное время. Как-то в начале зимы, поняв, что на мост он безнадежно опаздывает, тринадцатилетний ударник трудового фронта решил рискнуть и пойти напрямую через Волгу по еще не окрепшему льду. Четырнадцатый переулок и Богоявленская площадь находятся практически на одной линии, и в случае удачи экономия времени была очевидной. Про не­удачу Ефиму в этот момент думать не хотелось, хотя несколько дней назад он сам был очевидцем того, как провалилась под лед и чуть не утонула старушка, шедшая из города с двумя полными сумками. В отчаянии она кричала, взывая о помощи, но из всех, кто находился в этот момент на берегу, на ее просьбу откликнулся только один пьяненький мужичок, которому за собственное спасение бабка посулила бутылку. Да так и не дала. «Где ж я тебе, милый, возьму? — сказала она, оказавшись в безопасности. — Нет у меня ничего. Зачтется тебе доброе дело».

— И то верно, — согласился сам изрядно промокший и продрогший мужик и зашагал прочь. Ефим видел все это и тогда срезать путь не решился. Но на этот раз раздумывать не приходилось. Весил он не ахти как много даже в зимней одежде, температура воздуха была заметно ниже нуля, а опоздание грозило весьма серьезными неприятностями. Первые несколько десятков метров в предрассветном сумраке он преодолел без приключений и, дойдя до середины реки, перестал всматриваться в окружающее пространство, выискивая на занесенном снегом льду темные пятна открытой воды. И, как только утратил бдительность, просмотрел полынью прямо у себя под ногами. Когда начинаешь проваливаться под лед — ощущение не из приятных. Особенно когда ты один и, кричи не кричи, на помощь все равно никто не придет.

Но именно эта мысль и не позволила Ефиму впасть в панику, которая оказалась бы для него губительной. Рассчитывать он мог только на себя. Проваливаясь обеими ногами в воду, он инстинктивно раскинул руки и, почувствовав под ними достаточно крепкий лед, понял, что у него еще не все потеряно. Осторожно, чтобы кромка льда не стала крошиться, Ефим приподнялся на руках и, опираясь на них, вытащил из ледяной воды все тело, которое еще не успело почувствовать холода. Промедли он еще какие-то секунды, и того, что он сделал, ему бы не удалось. Потом он так и не смог объяснить себе, как же оказался способен на такое… В экстремальных ситуациях люди действительно способны творить чудеса. Но, хотя была пройдена уже большая половина пути и до городского берега оставалось совсем недалеко, продолжить искушать судьбу Ефим не решился.

Он повернул назад и сначала осторожно по льду, а потом уже с максимально возможной скоростью по твердой земле направился к железнодорожному мосту. Разумеется, на рабочее место он прибыл с опозданием, что не осталось незамеченным со стороны руководства. Оправдываться не имело смысла. Что услышит в ответ на свои объяснения, Ефим знал заранее: «Страна воюет, люди на фронте рискуют своими жизнями, а ты не можешь вовремя проснуться, чтобы помочь им…» Правосудие в те суровые времена было практически мгновенным. Уже через несколько минут нарушитель трудовой дисциплины оказался в зале городского суда, располагавшегося тогда вместе с другими властными учреждениями в нынешнем здании мэрии, где ему был зачитан приговор, предписывавший в течение трех месяцев выплачивать 25 процентов заработка в пользу государства, а еще через полчаса Ефим продолжил работу как ни в чем не бывало.

Дома он ничего не сказал ни об утреннем происшествии, ни о последовавшем за ним наказании. Не хотелось расстраивать мать, у которой забот и так хватало. Настоящий мужчина никогда не должен жаловаться — это он усвоил твердо на всю жизнь. А купание в ледяной воде не прошло для его здоровья бесследно. Пятнадцать лет спустя Ефим тяжело переболел ревматизмом, после которого суставы напоминали о себе практически до самого последнего дня…

Тогда он попал в ситуацию, из которой рисковал не выйти живым, второй раз в жизни. Предыдущий раз его судьба висела на волоске, когда Ефим был еще совсем маленьким. Ему было лет пять, когда он заболел двусторонней пневмонией и задыхался в полном смысле этого слова. Доктор Флеминг еще только проводил первые опыты с пенициллином, но даже если бы антибиотики в ту пору уже существовали, родители вряд ли бы стали на них тратиться. Приболевшее дитя положили на русскую печку и ушли по своим делам, целиком доверив его жизнь воле Всевышнего. Но Бог, теплая печка и крепкая наследственность, объединив свои усилия, совершили почти невозможное — Ефим выздоровел.

Третья попытка смерти заглянуть в его глаза произошла примерно через год, тоже зимой. В то время дороги в городе от снега практически не чистили, убирали его только с трамвайных путей, движение по которым иначе было бы просто невозможным. К концу зимнего периода вдоль линий вырастали целые сугробы, после оттепелей покрывавшиеся скользкой наледью. И вот, спеша поскорее преодолеть препятствие, на одной из таких горок Ефим, поскользнувшись, едва не угодил под колеса вывернувшему из-за угла трамваю. На его счастье, вагоновожатый успел затормозить. Хотя, скорее всего, это была вагоновожатая. И сейчас управление трамваями чаще доверяют женщинам, а в годы войны мужская сила и быстрота реакции гораздо нужнее были совсем в другом месте. Кто сидел в кабине этого вагона, чудом спасшийся Ефим рассматривать не стал, а, отряхнув снег со старенького пальтишка, поторопился уйти прочь с этого нехорошего места, располагавшегося на Первомайском бульваре.

Еще один раз он чуть было не отдал Богу душу во время лыжного кросса в армии. Солдат, который должен был стоять с флажком, обозначая маршрут движения, изрядно продрогнув, покинул свой пост, и Ефим пропустил место поворота, а когда понял это, проехал уже с десяток лишних километров и начал выбиваться из сил. Короткий зимний день начал превращаться в вечер, а легкий морозец — в настоящую стужу, а он продолжал движение, зная, что, если остановится, наверняка замерзнет. Никаких ориентиров вокруг не было, а даже если и были, то заметить их в сумерках оказалось бы непросто. Но Ефиму повезло: лыжня привела его к берегу замерзшей реки, на котором смутно угадывались очертания деревенских домиков. Это была Которосль, а названия деревни он так и не запомнил. С трудом, еле передвигая ноги, он добрался до самого ближайшего из домов и постучался в дверь. Открыла какая-то женщина, и первые слова, которые она сказала, увидев Ефима, были: «Ты пьяный, что ли?» Объяснить, что это не так и что с ним на самом деле произошло, сил у него уже не было, и язык совершенно не слушался.

К счастью, тетенька сама все поняла и, пригласив замерзшего солдата в дом, накормила его горячими щами, а потом уложила спать на русской печи. Так второй раз печка спасла ему жизнь. Продремал Ефим часа два, а проснувшись, почувствовал, что силы к нему вернулись. Расспросив хозяйку, как добраться до города — оказалось, что это не так уж и далеко, —  он прихватил с собой лыжи и отправился в распоряжение части. Хотя время уже приближалось к отбою, там пропавшего бойца еще никто не хватился. Ефим находился на особом положении, как водитель командира полка, и мог возвращаться в казарму позже остальных.

О том, что с ним случилось во время лыжного кросса, ни старшим по званию, ни сослуживцам он рассказывать не стал. Зачем? Ведь все обошлось благополучно и ему совсем не хотелось, чтобы нерадивый солдат, по вине которого он чуть не замерз, получил несколько нарядов вне очереди… Такова была его натура, верность которой мой отец сохранил на всю жизнь, руководствуясь одним принципом: не нагружать других людей своими проблемами, если сам можешь справиться с ними. И Ефим Константинович с ними справлялся вплоть до той самой минуты, когда 4 июля 2006 года в душной маршрутке, за которой он побежал, опасаясь, что не успеет, произошла его самая последняя встреча со смертью…

Но тогда, в годы войны, победу в которой он приближал своим трудом, за что потом получил от государства прибавку к пенсии аж в целых десять долларов, впереди у него было еще шестьдесят с лишним лет жизни, полной радостей и невзгод, достижений и потерь, разочарований и приключений…