Дорога вдоль кладбища, одевшегося первой, младенчески чистой листвой берез. Черная молодая собака, увидев меня, выбежала из-за штакетника навстречу. У нее обломок ветки в зубах. «Это ты мне несешь?» — стал приговаривать я опасливо. И не сразу заметил на крайней могиле улыбающуюся, опершуюся на лопату хозяйку собаки: «Это она хочет с вами поиграть». Мне неловко, что женщина подслушивала, посмеиваясь над моей опасливостью. Поздоровался как ни в чем не бывало, пошутил.

Дорога вдоль кладбища, одевшегося первой, младенчески чистой листвой берез. Черная молодая собака, увидев меня, выбежала из-за штакетника навстречу. У нее обломок ветки в зубах. «Это ты мне несешь?» — стал приговаривать я опасливо. И не сразу заметил на крайней могиле улыбающуюся, опершуюся на лопату хозяйку собаки: «Это она хочет с вами поиграть».

Мне неловко, что женщина подслушивала, посмеиваясь над моей опасливостью. Поздоровался как ни в чем не бывало, пошутил. «Вот купила краску за бронзовую, — подхватила она, — а выкрасила ограду — она серая».

Я посмотрел на ограду и встретился с браво ожидающим взглядом янтарно-желтых небольших глаз на черной морде, из которых лучилась такая осмысленная просьба, что в уме отдались ясно чеканные, благородно простые фразы, будто излучаемые этими глазами. У собаки был честный детский взгляд. В зубах она по-прежнему держала обломок ветки и терпеливо ожидала, когда я наговорюсь с хозяйкой и обращу на нее внимание. Я пошел и еще долго удивлялся четкости этой просьбы, ее переводимости на классический русский язык. Так ясно и просто даже люди теперь не говорят, шутил я, и писатели так выразительно писать разучились. И мне вспомнился взгляд волка…

Мы ехали между бессолнечных февральских полей и перелесков к деревне Левинской. После недавней метели грейдером расчистили дорогу, по бокам — большие высокие отвалы снега. Впереди по асфальту трусила какая-то серая собачонка.

— Волк! — удивился шофер.

— Не может быть! — сказал я.

— Давай попробуем! — шофер стал наезжать на нее радиатором. — Если это собака, то взлает, завизжит! Собака вскочила на отвал и села. Я вылез из кабины —

и, посвистывая, к ней. Но в двух метрах меня остановил дремучий взгляд серо-зеленых, как лесной мох, глаз. Они уперлись в меня и запрещали подходить ближе. Этот взгляд дремучий звериной своей мукой сразу сказал мне все. Волк сидел, не двигаясь, но я повернулся — и в кабину. А испуг свой осознал только потом, когда мы поехали, а волк, не прячась, потрусил следом, навстречу тяжелому трактору Т-100. Как потом я узнал, он был раненый, охотники его гоняли, снег глубокий — он и вышел на дорогу. Дня через три его застрелил председатель местного колхоза.

И еще так, глазами, умеют говорить кошки. Три года назад весной кот молоденький рыжий пришел к нашему подъезду и сел на дорожке с таким видом, будто бы он просто гуляет. Тощий —

верно, заблудился, потерялся. Потом оказался уже на бетонном крыльце и встречал жильцов там на пороге, будто бы он и живет уже здесь. Тут обычно сидел умный спаниель Тима, а к нему забегал какой-то уличный барбос. И я видел, как вышедший из подвала рыжий вдруг одним прыжком махнул и пристроился рядом, так что у барбоса, уже сделавшего движение схватить его, отвисла челюсть. Так они и сидели втроем. Потом соседка сказала: «Я поглядела коту в глаза, а он так смотрел, что я взяла его к себе».

Все-таки чаще рыжий обитал в подъезде. Я ему у нашей двери положил на шкафчик тряпицу, и он на ней спал. Стоило ему только подключиться взглядом, и лилась в меня золотая и зеленая солнечная музыка его глаз.

О чем она пела? Скорее, ей он чувствовал, осязал, что я о нем думаю, что собираюсь подумать. Кот услужливо, чутко улавливал фон моей души, готов был на все ответить. А то каким-то почти человеческим движением протягивал лапы, будто умолял, чтобы я пустил его в квартиру. Точно чувствовал, что тем же летом его безжалостно убьют…

У черной собаки был детский взгляд, а кот изливался в учтивых чувствах, какой он умный, как он понимает меня.

А волк? Так могло посмотреть, наверное, будь у него глаза, раненое дерево или искореженная железными гусеницами живая лесная земля.

Эти три разных взгляда, три слова животного мира удивляют меня, светясь из недосягаемой области, которую мы называем душой. Может, и действительно, когда-то и птицы, и звери, и деревья, и люди — все говорили одним, общим языком?