Стоит в Мышкине старый дом, перевезенный с правого берега Волги из Костюрина в 1935 году. В нем до этого обитали сын с матерью, старой барыней, как ее называли в заволжских деревнях. Это была сумасшедшая старуха, посаженная в клетку из точеных деревянных балясин. Над слуховым окном двора, то есть хозяйственной пристройки, прибито лучистое деревянное солнце.  Я не раз ходил мимо и не замечал исщелявшегося светила над бывшим сеновалом и хлевом. Косые кресты, ромбы, розетки на наличниках простых изб — все это символы иного мира. Еще ярче такие образы на старых вышивках и деревянных прялках, где нередко можно увидеть схематичное изображение самой матери сырой земли. Одну такую прялку я нашел  на чердаке того старого дома, где доживала век потерявшая ум барыня. Иной мир, иное царство существовало не только в сказках, оно в старину было ближе. Да и в детстве  почти у каждого из нас цветное окно открыто туда, откуда виден этот чудесный мир. Его образами и навеяны эти маленькие рассказы.

В ИЛЬИН

ДЕНЬ

В Ильин день в 1909 году в далекой бунинской и блоковской России родился мой отец.

…Мне было пятнадцать лет, когда поэтично сравнил я себя с отроком пропащим, то есть с блудным сыном, возвратившимся после долгих мытарств домой.

С таким чувством внезапно остановился я на солнечном осоковом лугу у пересохшего болота перед темневшей стеной ольховых и осиновых кустов: потом осторожно вламывался в их тонконогую чащу, в зеленоватый сырой сумрак, оглушаясь неожиданно громким треском и хлопаньем листьев. Это и было возвращение. Походил в чаще, как в родном, но забытом, впустившем меня внутрь доме, и снова выбрался в высокую, по грудь, блескучую осоку со стрекозами, замирающими на острых стеблях.

И если так походить день, то он казался длиннее, чувствовал себя словно старше, и от ослепления солнцем на границе тонконогой чащи, и от паутинной ее теми — старше на жизнь этой осоки и кустов: что-то прирастало земляное и моховое от сенокосного, знойного дня к моей жизни. Выйдешь к вечеру из перелеска к ладным горенкам копенок и стогов, выросшим за день в рыжеватом клеверном поле. Они в сумерках, как сторожа мира иного, где живут без окон и дверей: там все не так —

в мире, живущем слепо, в себе, как в своей сказке, как в земле.

И за ними открывались серые тусклые избы небольшой деревни — уже наступал вечер с огромной, как самовар, луной над околицей. Стучусь. Огонь испуганно вздрагивает, вспыхивая в окне. Старуха, белея во тьме кофтой, открывала молча и всегда касалась меня на пороге рукой. Я входил, глядел на свету на ее ладонь — коричневую, как из глины. Теперь, уже из дали лет, кажется нездешней и речь этой старухи, и будто все это творилось в какой-то нездешней, сказочной глуби. И как грустно смотрели ее глаза, молчание было загадочным. И тогда уже мне думалось, что из тонконогой чащи, из осоки: высокая слепящая солнцем, светлая, она так и сияла внутри, подсказывала эта осока, что действительно выбрел я в иной мир и  его хозяйка неспроста коснулась меня глиняной ладонью, разрешая войти в свое тридесятое царство.

Но все в нем так реально, что лучше реального: и стога с копенками, и пустота живая поля вокруг, и прохладный вечер, и лицо стару-

хи — внимательное и емкое, как поле.

И особенно три или четыре молодых красных боровика с белыми сочными ножками, которые я выкладывал на стол. И только звонкий голос девчушки, ее внучки: «А где ты был?» — останавливал, что мы еще в этом, обычном мире, а не в том, сказочном, нездешнем, ином, где и мой отец с его родным городом Мологой, и блоковская Россия, и та тонконогая чаща, и поле — и вся та Россия, которой не нашлось места в грубом торжестве сегодняшней жизни.

Слишком она была похожа на нежный и печальный сон, на тени, лучи, игру света и звон птиц, на сквозящую сквозь них неясную радость ангелов. Слишком была по-детски доверчива. Только Богу известен и замысел о ней. Он, может, видит, сколько лестниц упирается в синеву и белые облака — лезут русские души на небо. А если не вознеслась с Ильей-пророком, то отошла, осела с росами в поле, опала с цветами, истлела, как серебряные угли, венцами изб в мир слепой. К горенкам без окон и дверей возвратился ее мир-народ, брат тонконогим осиновым и ольховым чащам, солнечной стрекозиной осоке и молчаливому полю.

НОЧНАЯ ПАХОТА

Паня из деревни Петруево в войну была бригадиром женской тракторной бригады. Пахали на колесных тракторах и днем и ночью. Несильный желтый, казавшийся Пане таким таинственным свет полз по полю, озарял венец сырой борозды, так же таинственно передаваясь и душе ее, и мыслям. Над всей Россией тьма — ни огня, ни звезды в ночи, а она не спит; и в сами мысли не верилось иногда, их съедали рокот и тряска двигателя. И она, будто вдвигаясь в иное время, в иную страну, видела, как светлела и холодела в росе борозда к утру и в свете фар появлялся колючий, низкий парок тумана.

Раз после полуночи — в самую темень она пахала холм — трактор натужно взбирался на бугрину и там, лучами фар отрываясь от земли, слепо тыкался в близкое небо, такое же темное, как пашня. Вдали в нем ответно отзывалось сияние… всем мыслям призрачным, ночным, которые днем кажутся странными. И вдруг Паня увидела, как по качающейся реднине луча идет человек, будто завернутый в простыню. Христос — сразу же узнала она — спускается с неба спокойно, медленно и смотрит на нее синими глазами: она их больше почувствовала, чем разглядела. Идет — прошел над миром ночным и пропал.

Она никому не рассказывала о своем видении, боялась, что девчонки засмеют: «Еще бригадир!» Было это в 1943 году… Только матери. Мать лишь переспросила и стала молиться: «Грехов много!» И лицо у матери такое, будто это она видела Христа живого, а не Паня. Невыразимое лицо. Долго еще говорила, что грехов много, не могла успокоиться. Сыновей у нее убили на фронте. В старости мать ослепла. Паня забыла о том ночном видении на пахоте. Больше никогда не видела. Она умерла в Петруеве от рака. После нее в деревне осталась еще одна жительница, последняя, тоже слепая одинокая старуха Тараканова. Она мне и рассказала эту историю.

ПАРУСНИК

В СИНЕМ МОРЕ

Всю ночь она плавала по морю на белом, блещущем на солнце паруснике. На палубе познакомилась с поэтом, сошли в каюту, где увидала на полу женскую шпильку. Спросила игриво: «К вам часто ходят женщины?» «Часто», — согласился поэт. Тогда она разделась, забралась на кровать и… проснулась. Она лежала на полу, у койки, на надувном матрасе, зеленый линолеум перед лицом пах противно хлоркой, давил спертый, вязкий воздух палаты для лежачих больных. Привычно торчала над ней никелированная стойка, похожая на антенну, с коричневым пузырьком фурацилина, с пластиковыми жилами системы «монро» для мочеиспускания через катетер. Она прожила так в этой палате уже три недели, ухаживая за мужем, сломавшим позвоночник в автомобильной катастрофе… Сам он даже перевернуться с боку на бок не мог… Кровати свободной здесь для нее не было.

Муж опять лежал в нечистотах, ее затошнило. Выдернула из-под него изгаженные простыни. Принялась упрекать, выговаривала ему намеками, что он когда-то изменил ей. Она не могла этого забыть. Он, голый, долго оставался на виду у всей палаты, пока жена застирывала простыни и ходила с тазиком за водой. А он лежал и молча плакал — еще совсем недавно уверенный в себе, крепкий сорокалетний мужчина. Она обмывала его на клеенчатом матрасе и все утыкала за измену, и не к месту все вспоминался белый парусник, тяжелые волны темно-синего моря и та шпилька у поэта в каюте. Поэт, молодой, кудрявый, повесился девяносто лет назад. Так причудливы наши сны. Но не причудливее жизни. Выписавшись из больницы, через две недели и муж ее отправился в то же синее море — умер внезапно от тромба.

 

Мышкин.