Когда человек совершает добрый поступок, он совсем не задумывается о том, что это добро однажды вернется к нему сторицей. Впрочем, как и зло. Просто одни люди природой запрограммированы нести зло, а другие как раз наоборот. Жить рядом с такими людьми — счастье.
СОБСТВЕННЫЙ ДОМ
Сегодня Зоя Анатольевна проснулась раньше обычного, хотя и так по велению жизни всегда с рассветом просыпалась, только вот, уйдя на пенсию, и позволяла себе поваляться в постели часок-другой, понимая, что торопиться стало некуда. А тут-то проснулась от звука, вынырнувшего откуда-то из глубин памяти, из деревенского детства, когда пастух по деревне собирал буренок, ритмично ударяя в барабанку, как будто призывал к совести нерадивых хозяек. Они и выскакивали из постелей, неумытые, непричесанные бежали во двор, чтобы, пока пастух к дому не подошел, успеть свою буренку из проулка выгнать.
Она сунула ноги в охолонувшие за ночь валенки и шагнула к окошку, за которым расстилалось белое безмолвие, только возле дома росла старая береза, на сучке которой сидели две сороки. Тут только и поняла, что это они, балаболки, устроили перебранку с утра пораньше. Обведя взглядом огород, яблони с оставшимися на зиму плодами, которые заискрились от инея, но мужественно решили держаться до весны, Зоя Анатольевна зябко повела плечами: «Мое! Это же все теперь мое! Жалко только, что так поздно, жить-то осталось с гулькин нос, да и живых душ в деревне раз, два — и обчелся».
Но чувство собственничества было все-таки приятным, потому что прожила она всю свою трудную жизнь, так и не насладившись тем восторгом, который испытывает настоящий хозяин большого собственного дома. Нет, в ее памяти, конечно, жил деревенский дом родителей, хотя и не большой, и не просторный, потому что просторной была душа у отца. Наплодил он большую семью, а дома нормального для нее так и не построил. Ютились кто на печи, кто на полатях, кто в углу на соломенном матрасе. Потому так рано разлетелись из родительского дома дети. Зоя Анатольевна тоже, едва окончив семилетку, упорхнула в город. Знакомые устроили в няньки, и она посчитала это за большую удачу, которой было лишено большинство ее подруг.
Конечно, нелегким оказался городской хлеб. Доставалось ей, особенно ночами, когда ребенок беспокоился и кричал, а заспанная хозяйка выходила и кричала на Зою, после чего Зоя выла вместе с ребенком. Но все-таки выстояла, пронянчилась до полного своего совершеннолетия, пока не встретила однажды на вокзале солдатика в шинельке: со службы возвращался, а она автобус ждала, чтобы домой ехать. И вдруг он подсел к ней, начал знакомство заводить, и Зоя, такая пугливая обычно, не отмахнулась от него, почувствовав, что запело что-то в груди, затенькало, защекотало.
— Ой, мамочка! — взвизгнула она, когда почувствовала свою руку в его руке. Взвизгнула, но руки не выдернула, так и пошла за ним.
А вскоре и свадьба. Она стояла перед зеркалом вся в белом, веря и не веря привалившему вдруг счастью, просто сияя и освещая этим сиянием съехавшихся на свадьбу гостей. Только мать, обняв ее за худенькие плечи, шепнула:
— Не шибко, доча, радуйся, всякое в жизни бывает…
Она тогда не обратила внимания на слова матери, а та будто в воду глядела.
БИТВА
ЗА ВЫЖИВАНИЕ
У мужа была двухкомнатная квартира — роскошь по тем временам, но жил он в ней вместе с матерью, что с самого начала очень сильно осложнило жизнь Зои. Порой эта жизнь становилась просто невыносимой, особенно когда родился малыш. Повторилось все один в один как в той ее жизни, когда она служила у хозяев. В круг друзей мужа она тоже не вписалась, он как будто стеснялся ее малообразованности, поэтому все чаще уходил из дома один, возвращался навеселе, брал в руки гармошку, играл и орал песни, совершенно игнорируя ее просьбы вести себя тише, не пугать ребенка. Да и свекровка, выбегая из своей половины, спускала всех собак, но не на сыночка, а опять же на Зою.
В общем, терпела Зоя, терпела да и ушла однажды от своего скороспелого счастья. Дали ей комнатку в семейном общежитии. Вот тут она и познакомилась с очень доброжелательными людьми — молодой парой Катей и Гришей. Они видели, какой тяжкий крест несет Зоя, одна воспитывая ребенка (муж как-то самоустранился от помощи, а она и не настаивала, молила лишь Господа, чтобы оставил муженек ее в покое).
Зоя, еще со своего деревенского детства втянутая в физическую работу, не боялась трудностей и подрабатывала везде, где только было можно, а Катя с Гришей жалели ее и помогали всем, чем могли: Гриша делал все необходимые ремонты, Катя оставляла у себя мальчонку, пока Зоя по ночам мыла подъезды. Сдружились они настолько, что, когда Зое дали наконец-то однокомнатную квартирку, уходить она поперву не хотела, а уходя, плакала горючими слезами, будто расставалась с самыми родными людьми. Да они, собственно, и не расстались, по-прежнему горе и радость делили пополам, все праздники вместе отмечали до тех самых пор, пока однажды в квартире Зои не появилась заплаканная свекровка. Размазывая по щекам неумело наложенный макияж, она почти прокричала Зое, что сыночка ее шарахнул инсульт, что нет у нее, старухи, сил ворочать такую тушу, и очень просила Зою забыть все зло, которое она когда-то ей причинила, и вернуться в ее семью.
Зоя слушала ее, но ничего не говорила в ответ, только мотала головой, будто защищаясь от очередного удара судьбы, и согласия на переезд старухе не дала. Но, проплакав всю ночь и почти уже решившись, она побежала за советом к Кате. Вместе они и решили окончательно, что не по-божески будет законного мужа, пусть и непутевого, но отца собственного ребенка в такой беде бросить.
Так Зоя на целых десять лет окунулась в уход за угасающим мужем, а заодно и за свекровкой, до тех самых пор, пока не схоронила обоих. На квартиру их тут же нашлись другие наследники, а она, не имея сил сопротивляться их натиску, вернулась в свою однушку. Только тогда и очнулась, решила немедленно Катю с Гришей навестить.
Сначала сильно переполошилась, узнав, что в их квартире живут совсем чужие люди. Но ей растолковали, что друзья ее продали квартиру и, высмотрев дом в пригороде, переехали туда на постоянное жительство…
В первое же воскресенье, накупив гостинцев, Зоя поехала к ним в гости, да только вместо радости застала там горькое горе. Катя, подруга ее сокровенная, заболела, да так заболела, что и надежды на выздоровление никакой не осталось.
Стала Зоя по выходным к подруге ездить, Грише по хозяйству помогать. И вот однажды, оставшись наедине, взяла ее Катя за руку и попросила:
— Обещай мне, что, когда меня не станет, ты Гришку не бросишь…
— Да ты что, Катя, ты поправишься…
— Не надо, Зоя, я все знаю. Пообещай… Вы хорошей парой будете, ты ведь бабьего-то счастья, считай, и не видывала, а Гриша добрый, не обидит тебя, опять же хозяйственный. Худо ему одному будет. Сынок-то у нас в подводниках, свою семью редко видит, до нас ли ему… А ты будь рядом.
— Вот что я тебе скажу, Катя. Хоть и подруга ты мне, и добра мне немало сделала, и Гриша мне не чужой человек, замуж я за него не пойду.
Зоя увидела, как глаза Кати стали наполняться слезами. Наполнились до краев и двумя скупыми дорожками пролились по щекам. Зоя обтерла лицо подруги влажным полотенцем и поспешила успокоить:
— Да не поняла ты меня. Я ведь не сказала, что брошу его, я сказала, что спать с ним не буду.
Катя улыбнулась ей одними глазами и вскоре затихла.
ЖИЗНЬ
НА ВУЛКАНЕ
Сын на похороны матери не приехал, был в плавании. Гриша после смерти жены совсем слетел с катушек: пил, куролесил, водил в дом всю деревенскую шпану, гонял, как одержимый, на своем стареньком ржавом «москвичонке», будто ища себе прямую и скорую дорогу к Кате.
Приезжая к нему на выходные, Зоя прежде всего выгоняла из дома всех, кто попадался под руку, выносила на помойку скопившуюся за неделю стеклотару, мыла полы, стирала белье и топила баню. Потом приводила в божеский вид Гришу. Он долго клянчил у нее опохмелки, но она оставалась непреклонной, и он, будто боясь ее ослушаться, брел что-нибудь ладить по хозяйству, потому что без дела сидеть не мог и не умел. А в это время повзрослевший сын Зои привел молодую гражданскую жену, которая и без штампа в паспорте сумела построить и сынка, и саму Зою.
Порой уставшей от жизни Зое казалось, что она живет на вулкане, старалась подладиться, чтобы просто уцелеть. Она все больше и больше молчала, деньги почти все молодым отдавала, а благодарности не видела, наоборот, явно понимала, что она тут лишняя и неплохо было бы насовсем убраться в деревню. Так, наверное, и сделала бы, Гриша не стал бы возражать, ему было бы с ней хорошо, но ей хотелось доработать до пенсии, чтобы иметь в старости свой кусок хлеба. Так прошло еще семь лет. А потом не стало и Гриши. Она уж и поминки по нему справила, когда приехал сын.
Прибрав дом, Зоя засобиралась уезжать. Сын Гриши, такой же высокий, черноволосый — вылитый Гриша в молодости, удержал ее за руку, усадил на диван и сказал:
— Вот что, тетя Зоя. Мне этот дом чужой, я в нем почти и не жил, мне их богатство не нужно, оставайтесь вы здесь хозяйкой. И мне спокойнее будет от мысли, что родные могилы под присмотром. Я вам и денег на памятники дам, наймете тут кого-нибудь. А с документами я все улажу.
— Милый, машину-то хоть отцовскую возьми себе.
Сын расхохотался:
— Где машина? Этот чермет? Помоги, давай скатим в овраг на свалку, чтобы место тут у тебя не занимала.
— Да что ты, милый, что ты, машина ведь! Батька ею шибко дорожил. Послушай-ка, раз тебе ее не надо, давай мы ее отдадим Николе Татарину, у него семья, ребятишки, ему пригодится. Глядишь, и меня когда до города подкинет.
— Отдавай кому хочешь, твоя воля.
Зоя заулыбалась и радостно закивала:
— Вот и ладно, вот и хорошо.
С тех пор жизнь ее круто поменялась. Будто затух наконец вулкан, когда-то раздутый судьбой-злодейкой. Стало тихо и спокойно. Только иногда смущало бескрайнее белое безмолвие, будто уже виделся в конце его самый краешек жизни.
