Это было тридцать лет назад, но все — как сейчас вижу. Ах, как я шел, как весело торопился туда…
Справа — теплое для осени, будто занемевшее над тихостью озера солнце. Слева — блеклое, нежное, сизое облако — и в слабом, кротком сиянии его — крепкие и веселые, как семейство белых грибов, главы и башни монастыря. И было в этом что-то неизъяснимое, небесное, но и близкое, земное, как из детства.
Это было тридцать лет назад, но все — как сейчас вижу. Ах, как я шел, как весело торопился туда…
Справа — теплое для осени, будто занемевшее над тихостью озера солнце. Слева — блеклое, нежное, сизое облако — и в слабом, кротком сиянии его — крепкие и веселые, как семейство белых грибов, главы и башни монастыря. И было в этом что-то неизъяснимое, небесное, но и близкое, земное, как из детства. Не думал я про старину, про Ивана Васильевича Грозного, обновившего эту обитель, а все будто разгадывал, как задорную загадку, радость, притекающую с простора, и от того, что не разгадывалась она, становился и счастливее, и беспечнее.
Сжатое поле громко царапало стерней резиновые сапоги, я останавливался, хотелось запеть, потешиться. Оглядывался и находил там, за полем, откуда я пришел — как огромные ржавые ведра, подпиравшие горизонт. Эти инородные, смешно уродующие дымный простор предметы — были три двухэтажных бетонных дома, их называли деревней Ясной. Из-за полосы увядших кустов вдруг налетел скоморошный мат, крик… Я и этому бессмысленно обрадовался. Людей нет, а мат стоит в поле! И увидел старика и бабу, они гнались за овцами. И еще всю дорогу хотелось свернуть влево, к солнцу, где на холме, над древней, глубоко в скат холма просевшей дорогой низко висит, блистая, крест церкви Рождества Богородицы, и тревожится на молодом дубке у дороги поджидающая сумерек сова… Туда, к церкви, я ходил не раз. А пока была душа сыта и этой радостью: что сейчас, когда я подымаюсь из травянистого оврага с привязанной там черной коровой; сейчас, когда прямо из черных мелких волн пашни сахарно вылупилась белая угольная башня, нет и не может быть угрюмых домин из бетона и сосланного из Москвы на сто первый километр замухрышки-пастуха, живущего на потонувшей в навозе ферме. Нет директора совхоза в линялом, коротком пальтишке и помятой босяцкой шляпе с тем всегда похмельным лицом, что встречаются лишь в захолустных пивных; нет ни получившегося тракториста Семена, который всю ночь не мог заснуть от страха, что директор этот нашлет на него милицию за грубое слово. Провалились в сизое небытие вечера автобус, в котором везли меня сюда с пьяными рабочими из Ярославля, и толстомордый регулировщик, приказавший ждать на обочине, пока низко, тяжело влача тень по асфальту, не прогрохотал над нами вертолет, сопровождавший легковую машину с первым секретарем обкома. И наш спившийся слесарь, в прошлом офицер-суворовец, сказал ехидно: «Едет один, развалясь в машине, а хоботок-то у него, может, вот какой!» — и отмерил нам полмизинца большим пальцем… И еще вдоль белой, легкой, не давящей землю стены шел я бодро. А перед выломанными воротами даже порадовался, что впуск в монастырь свободный…
Одиноко жихала пила на козлах — мальчик и девочка, сумрачные, наверно, оттого что родители не отпустили их гулять, а послали пилить дрова — подозрительно посмотрели на меня. Я был в рабочей телогрейке. Они жили здесь, вон в бывшем монастырском корпусе — их квартира, вон и занавески на окнах. Я нарочно с видом туриста постоял у беседки, рассматривая изображенного на ней лубочного мужика у ворот избы и подпись: «Приидите ко мне все страждущие и обремененные, и аз успокою вас…» Роспись была недавней: монастырь разгромили едва ли не полвека назад. Походил у алтарной стены собора, где — я еще не знал тогда — лежал в гробу, обернутом берестой, Никита Столпник, святой отшельник, живший в XII веке…
И вот тревожит незнакомо чистое удивление, и из-под купола, из темно-синих воздушных очертаний и уже сумрачных арок и простенков потянуло со струей сквозняка смутно уловленным страхом от линий ликов, впадин глаз, долго, плавно вытянутых перстов. И томительно захотелось увидеть их живыми, увидеть их еще беспомощными младенцами и мужами в мирских делах. И ту, подвешенную на дереве и остроганную железными ногтями, и усеченного мечом в голову, и заживо распиленного пилой. Хочу заставить себя понять, что телесно они были такими же, как нынешние люди, те, из толпы которых месяц назад был выхвачен старик ночью у магазина и размозжен — камнем в лицо. Или как та, повздорившая с мужем молодая женщина — вечером он ее не вышел встречать с работы, и поймали ее трое. Она откупалась деньгами: в тот день дали получку на заводе — просила не трогать ее ради детей — нет, изнасиловали, убили.
У тех и у этих из нашей толпы природа была одна, но так же, как непонятно для меня нынешнее зверство, так же малодоступна для ума вырванность из житейской пучины святых. Смотрят они вниз и не смотрят, видят и не видят меня. Как я шел сюда, к заброшенному монастырю, как подпевал, радовался, а вот пришел и чувствую, что долго нельзя здесь быть, нельзя долго смотреть… тревожить праздными и любопытными шагами выстланный желтой шашечкой пол. Заглядываю в темные ниши, нагибаюсь в растворенные, намертво приваленные щебенкой низкие, толстые двери келий. Над солеей свисает бревно, торчат железные брусья перекрытий, груды крашеной извести и кирпичного боя, во многих местах раздолблен ломиком алтарь, исписан матерщиной, окурки, кал, консервные банки.
Не так сияет небо звездами, аки драгоценным бисером упестренное, как сияют святые мученики, мысленные звезды с мысленного неба — так вывела о них трость книжного списателя. И когда из страданий и пыток утягивались, исходили их звездные, сияющие души, оглядываясь туда, где капала над огнем их плоть, издававшая треск — с каким новым дивлением и с какой терпеливой печалью оставляли они этот наш мир?.. Не виделся ли он им с высоты вот таким, разрушенным, обезображенным бессмысленной злобой, как этот темнеющий объем храма? Здесь сейчас не осталось лестницы между небом с мысленными звездами и размозженным месяц назад беспомощным стариком, все кричавшем: «Только не убивайте!» Слышал сторож в магазине, но, испугавшись, не выбежал… И это вытесняет меня на улицу, мне хочется снова увидеть монастырь весь — издали…
Окончание на 8-й стр.
Тянут карман желтые осколки плитки, подобранные с полу, телогрейка в известке. И прежние мысли, от которых я так быстро уходил сегодня, от которых ухожу и не могу уйти уже не первое лето, наползают вновь. Как в нашем мире может бытовать иной — кошмарный? Почему белостенная, тихая радость этих кладок и глав стоит на одной земле с теми домами и с той жизнью, куда я возвращаюсь?
Но все же были минуты, когда каким-то образом, тоже необъяснимым, стирался этот кошмар. Как и в тот день, когда подымался я к Городищам, и древнюю, глубоко в землю просевшую, узкую тележную дорогу низко перелетела передо мной сова, сорвавшаяся с дубовой ветки, и блистал в небе, тоже, словно летящий, крест церкви Рождества Богородицы. Поднялся разом я к ее белой, звучавшей, как голос, уходящей ввысь округлости, и столкнулся со ржавой могильной оградой, с прижавшимся к алтарю одиноко черным мраморным памятником. Тогда запустение точно обласкало меня, и я подумал: а ведь так же было и восемьсот, и шестьсот лет назад, у Бога — правда одна. Кирпичами безжалостно разрушенных храмов, колотыми иконами, да горелыми балками и замощена топь от кошмара к первому камню той дороги, что встает прямо из-под наших ног до мысленного неба.
У какой-нибудь обгорелой, обросшей кустами по высоте церквушки, с перепаханным сверху, а снизу подкопанным экскаватором для добычи песка кладбищем, и начинается эта дорога: в провале карьера или у загаженных врат, над которыми видит — не видит, глядит — не глядит истаявший лик. И на листе искореженного купольного железа проглянет маска похмельного, темного лица и силуэты многоэтажек, и другие тени изуродованного нашего мира… Здесь, в развалинах кладки, в трещинах и выбоинах, и в том, что уже пожрала земля — его образы. За каждым ржавым гвоздем, за каждым выбитым кирпичом. И как шагнуть от подножия этого мира выше?.. А как уходили они, утягивая из тленной тесноты звездные души?.. Взглянуть на них и шагнуть хоть шаг по этой дороге так захватывает дух — он цветет и играет.
