В последнее время в столичных СМИ не умолкает детская тема. В самом широком спектре, вплоть до защиты от гомосексуальной пропаганды. Госдума принимает новые законы. А реальная жизнь под этот шум в нашей глубинке становится все хуже. Одно лишь закрытие родильных отделений свидетельствует само за себя. А тысячи обездоленных сирот при живых родителях, больных. Наверное, не случайно таких детей становится все больше.
ЗНОЙНЫЙ июльский день. Кажется, само солнце устало от этой нестерпимой жары и прячется, светит сквозь белесую пленку. Марево дрожит над Волгой и сквозь него не совсем четко на противоположном, правом, берегу видно маленькое стадо коров, верно, частных. Два коллективных побережных хозяйства давным-давно распродали себя по клочку и по дешевке богатым москвичам.
Они наезжают на все лето, благополучные, на иномарках, не замечающие убогости здешней жизни, отсоединившись от нее высоченными металлическими заборами, иные пригораживают к своим прибрежным владениям и часть реки. Будто воду и воздух можно уловить и удержать лично для них — по-новому счастливых и хищных.
Коров держат те, кому некуда ехать с этой земли, поздно переучиваться и менять судьбу. Новые хозяева жизни любят натуральные продукты, платят за них. Вот и способ выживать и зарабатывать на разоренном пепелище. Деревенские по очереди пасут свое небольшое стадо у реки, в тех местах, которые пока еще не стали зоной нуворишей.
Сейчас коровы по брюхо забрели в воду, стоят неподвижно, спасаются от оводов и от зноя. Мы на противоположном от стада берегу тоже ищем прохлады у воды. Я сижу на горячем камне, с трех сторон, окруженном рекой. Если смотреть только вперед, то, кажется, что тихо плывешь куда-то.
Валун торчит из воды на краю небольшой бухточки, здесь не шумно и не людно: нужно спускаться вниз по почти отвесному обрыву к воде. Иногда, правда, какой-то доброхот прорубает в глине и песке ступени, но они очень скоро оплывают. Так что, держи голову, цепляясь при спуске за кусты и, тормозя подошвами на особо крутых местах. Вверх идти безопасней, но тяжелей, сразу становится пыльно, жарко, душно. И хоть снова, вытирая с лица капельки пота, спускайся вниз и ныряй в воду. Экстрим отпугивает многих. Многих — но не всех.
За спиной, на обрыве послышались громкие голоса, препирательство, топот. И не оборачиваясь, знаю, что это ребята из коррекционной школы, те, кого не взяли на каникулы домой родители, дальним родственникам тоже не до них. Вот и отдыхают, там же где учатся, в старом здании с толстыми стенами. В нем сто лет назад размещалась тюрьма, потом — детский дом. В новые времена — вспомогательная школа.
И мальчики, и девочки, с короткими стрижками, такие прически во все времена отличают детдомовских ребят. С ними воспитательница, немолодая, подтянутая, с распущенными иссиня черными волосами до плеч. Глаза у нее тоже черные, без блеска. Она разрешает всей шумной ватаге забраться в воду. Сама же остается на берегу, и, как полководец, обозревает место событий. Те, что постарше, заплывают подальше, шагов на десять. Мальчишки ныряют, предварительно прокричав своей наставнице: «Смотрите, Аза Ивановна!» А на что смотреть? Голову на секунду под воду спрячут, не получается нырнуть поглубже. И с шумом, брызгами, вытаращенными глазами снова появляются на поверхности. Другие вообще по дну руками тараканят, от берега не отрываются. Впрочем, несколько человек плавают довольно сносно, со знанием дела.
Я смотрю на Волгу, и дальше, в устье Юхоти, там рыбаки ловят на косе рыбу. Прямо им на головы пикируют чайки. Соображаю, что так птицы отгоняют людей от гнезд, к которым те близко подошли. Издалека ничего особенного, чайки, как маленькие точки, а вблизи, может быть, и страшно.
Вдруг рядом тоже шум. Мальчишки постарше с криками волокут из воды какого-то тщедушного малыша. А тот и не сопротивляется, висит у них безвольно на руках. «Аза Ивановна, — захлебываясь от усердия кричит тот, что повыше, — а Горюнов опять нырнул и не вынырнул».
Аза Ивановна тоже кричит неожиданно мощным для ее субтильной фигурки голосом: «Все из-за Горюнова выходим из воды!» Ребятня нехотя, но послушно выбираются на берег, а мальчишка, который только что «нырнул и не вынырнул» бежит по песку в нашу сторону. Ему, наверно, кажется, что он быстрый и ловкий. А на самом деле все его тщедушное тельце как-то неестественно выворачивает в левую сторону. И круглое славное личико искажено гримасой. Он подбегает ко мне и просит: «Тетэнка, почешите мне спинку». Говорит он плохо, может, из-за судороги, которая сводит его лицо. Но глаза его, яркие синие глаза, умные и доверчивые, говорят лучше всяких слов.
Потом я узнаю, что мальчишка только что прибыл из психиатрической больницы, от лекарств у него все тело нестерпимо чешется и, что, уже летом его, скорее всего, отправят в другой специализированный интернат, для детей с ярко выраженными психическими нарушениями. Оттуда — прямой путь в дом инвалидов. И все это — последствия родовой травмы.
В то лето я еще много раз встречала Азу Ивановну с детьми на импровизированном пляже в бухточке. Она была строга с ними и требовательна. Но за этой строгостью крылась забота. Она сама выросла в детском доме, родителей не помнила и знает, как трудно пробивать себе дорогу в жизни без поддержки. Нужно быть закаленной и твердой. Она смогла и институт окончить, и работу по душе найти. Правда, времена были другие. Теперь, похоже, никто никому не нужен. И каково-то будет ее питомцам, которые и соображают помедленнее сверстников, и не так ловки физически?
Сейчас Аза Ивановна на пенсии. Но тревоги, которыми делилась она со мной в то жаркое лето на берегу оказались, можно сказать, пророческими. Уже власти вполне решительно приступали к закрытию коррекционной школы. И только убежденность коллектива, что без их учебного заведения большинство детей окажется за бортом жизни, помогла удержать (кто знает, на какое время?) от рокового решения.
Да что говорить о больных детях, если и здоровые здесь не нужны. Когда закрывали родильное отделение в районной больнице, прекрасно оборудованное, кстати сказать, особенных протестов не было: приказы сверху не обсуждаются. Впрочем, одна знакомая медсестра сказала мне тогда, что вскоре вырастет детская смертность. И уж если ей из своего отделения это было видно, то почему же чиновники от медицины так слепы. За короткий срок из-за отсутствия своевременной медицинской помощи в области погибли три новорожденных, а на станции Волга и роженица. Один погибший малыш из Мышкинского района.
Пресловутая оптимизация давно поставила людей в глубинке на грань выживания. Народ вымирает, не успев родиться. И существование все более становится похожим на жизнь в резервации. Производств нет, а когда-то, в восьмидесятые годы прошлого столетия в райцентре их было больше двадцати. Сельхозпредприятия скоро тоже прикажут долго жить. Два хозяйства нынче на окраине района даже к севу не приступали: невыгодно. Закрыты большинство сельских школ, многие фельшерско-акушерские пункты.
Развивается, только разве туризм, да продажа сувениров, «субкультура русской резервации», как поиронизировал один литератор. А это, извините, еще сто лет назад процветало где-нибудь на Береге Слоновой Кости или у американских индейцев. Только бывшей могучей промышленной державе идти по стопам окраинных народов как-то не подходит. Похоже, мы всем скопом, как тот малыш из коррекционной школы, ныряем и не выныриваем.
Он последнее время все чаще приходит мне на память, этот бедный маленький Горюнов. Сейчас мальчишка уже, наверно, вырос. И как-то живется ему в этом непонятном даже для здорового ума парадоксальном мире. Думаю, тяжело. Но многого он, к своему счастью, просто не поймет.
