Мишке приснился удивительный и очень странный сон. Будто ведет он в первый класс своего внучонка, совсем не видно пацана из-за букета, только сверкают распахнутыми настежь окнами огромные голубые глаза. Галины глаза. РАЗБУЖЕННЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ Проснулся он в страшном волнении, заскулил, завыл на всю свою холостяцкую квартиру, в которой никогда не командовала надежная женская рука.
Мишке приснился удивительный и очень странный сон. Будто ведет он в первый класс своего внучонка, совсем не видно пацана из-за букета, только сверкают распахнутыми настежь окнами огромные голубые глаза. Галины глаза.
РАЗБУЖЕННЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ
Проснулся он в страшном волнении, заскулил, завыл на всю свою холостяцкую квартиру, в которой никогда не командовала надежная женская рука. Прожил Михаил лучшую часть своей жизни женихом: то одну приглядит, да заскучает с ней задолго до свадьбы, то молоденькую приведет — огонь-девка, но порядка в доме мало, не пыль по углам обметает, а денежки из Мишкиного бумажника.
Была и третья, нашел он ее на причале, оголодавшую, с детишками. Привел, обмыл, одел, накормил, обрадовался, что наконец полной семьей обзавелся — и жена, и дети. Своих-то уж поздно было заводить, а детского смеха в доме шибко хотелось. Только вот когда вернулся из очередного рейса, то обнаружил, что семьи его почему-то и след простыл, не то что бы недоумевал по этому случаю, а даже горевал всерьез, успел привязаться к ребятишкам. Но ничего не поделаешь, так и остался он к пятидесяти годам вечным женихом. Стыдно было признаться самому себе, но это было так — не нужен был по-настоящему ему никто, да и квартира эта в общем-то тоже не нужна. Даже праздники любил он проводить на теплоходе, среди ребят, которые и стали в конце концов его семьей.
А тут этот сон. Сразу решил: Галя зовет — значит, надо ехать. С оформлением отпуска проблем не возникло, работником он был исправным, да и до начала навигации еще палкой не докинешь. Не пытаясь даже заглушить хотя бы кружкой пива зудящую душу радость, он по привычке быстро собрался и поехал в город своей юности.
В ночном купе было тихо и прохладно, из приемника лилась спокойная музыка, но уснуть никак не удавалось. Яркими лепестками, легкими пушинками поплыли в памяти воспоминания…
Вечер танцев в речном училище, куда мечтали попасть все рыбинские девчонки и где курсанты выбирали самых модных и красивых, которые обычно приходили по пригласительным билетам или брали штурмом забор, чтобы попасть на вечер. А тут одинокая фигурка у стены: если пришла по пригласительному, то почему стоит одна, а если вместе со всеми забор штурмовала? Нет! Мишку даже в пот бросило от такой нелепой мысли — эта на забор не полезет, птичку видно по полету. Решился подойти и пригласил на очередной танец. Сначала они просто танцевали и болтали ни о чем. Выяснилось, что билет ей дала соседка, которая в их училище литературу преподает.
На следующий вечер Мишка сам прислал ей билет и подошел уже как старый знакомый, а после вечера, естественно, пошел провожать.
Начались редкие и счастливые свидания, встречи, от увольнения до увольнения — тоска смертная, иногда, не выдержав, он перемахивал через забор и шел в самоволку, чтобы хоть на миг окунуться в омут ее бездонных глаз.
Он научился дарить цветы, а как-то раз перед 8 Марта сгонял в Москву и привез целую охапку мимоз. И куклу в белом свадебном платье.
Приближался день выпуска. Как-то Мишка сказал: «Диплом я тебе вручу, ведь ты тоже со мной училась все эти годы». Галя огорченно покачала головой и показала взглядом на старенькие ободранные туфли. Он все понял. Поехал домой разговаривать с отцом. И отец услышал беспокойное сердце сына.
Мишка купил прекрасные английские лакировки на высоком каблуке, с ремешком, модницы шестидесятых наверняка вспомнят, что и стоили они тогда целое состояние — сорок пять рублей. Обновка просто очаровала Галю, она вихрем носилась по комнатам, дробью отбивала все нетерпение своих маленьких пухленьких ног.
ПРОЩАЛЬНЫЙ УЖИН
Накануне выпускного было решено устроить прощальный ужин в ресторане «Железнодорожный», потому что в ночь после вечера многие сразу уезжали к месту распределения.
Мишка пел под гитару, шутил, заливался соловьем — был душой компании, а Галя грустила, понимая, что разлука может многое порушить в их отношениях. Выбрались из ресторана уже под закрытие. Галя чувствовала, что Мишку покачивает, что он все тяжелее и тяжелее нависает на ее руку, что прохожие начинают оглядываться на них. Его бессвязные клятвы в вечной любви не утешали.
При очередном резком крене Галя выдернула руку и рванулась вперед. Она не видела, как упал Мишка, как, примостившись на бордюрчике чуть вытаявшего газона, подложив пакет с туфлями под голову, задремал. Обида несла ее, а крылья беды уже бились за спиной. Михаила подняла какая-то сердобольная бабулька, подала фуражку, отряхнула шинель, проводила чуть-чуть. Про сумку с туфлями он даже не вспомнил — то ли бабулька ее в темноте не разглядела, то ли ее там уже и не было.
Утром он не решился идти к Гале, горькой отравой пропиталась душа: как в глаза поглядеть, как оправдаться, какие найти слова? Просидев целый день в общежитии, все-таки пошел ближе к вечеру. Увидел замок на дверях, а на крылечке клочки бумаги — его приглашение на выпускной.
Еще не осознав всю невосполнимость утраты, Мишка дернул плечом: «Ну и пусть. Вернусь, я вернусь сюда. Но только когда ты сама меня позовешь!»
Выпускной был скомкан. Получив диплом, Мишка помчался на вокзал, лихорадочно повторяя любимую мальчишечью присказку: «Сюда я больше не ездец!»
Но он приехал. Через год. К Гале идти не решился, так как она его все еще не позвала. Встретился с друзьями юности, но о Гале ни слова, словно боялся услышать какую-то страшную правду.
Потом приезжал еще, но все повторялось. А когда начался в его жизни период жениховства, он и приезжать перестал.
Годы пролетели, будто птицы, много испарилось, стерлось в памяти навсегда, но только светили и светили из мглы ушедших лет распахнутые Галины глаза. По ней он и всех своих невест мерил, да только мерка оказалась слишком высока — ни одна так до нее и не дотянулась.
ОНА ЛЕЖИТ
НА ЮЖНОМ
Город юности встретил Михаила обычной вокзальной толчеей, серой неприютностью неба, грязными сугробами на улицах.
Место в гостинице для него нашлось. «Что-то новенькое», — отметил он про себя, отметил равнодушно, не обрадовавшись подвалившей удаче. Устроился без хлопот, помылся, побрился, принял товарный вид, как любил он сам подшучивать над собой.
От нечего делать взял в руки толстенный телефонный справочник и начал машинально листать. Взгляд споткнулся о знакомую фамилию — Зубов, Зуб, был у них в группе такой. Прочитал под фамилией адрес и обомлел, он почти не сомневался, что Зуб живет в Галином доме. Стало горько и больно: «И что он там делает?»
Набрал машинально номер, но, испугавшись чего-то, положил трубку. Набрал снова. На другом конце ответили.
— Вам о чем-нибудь говорит имя Галя Иванова?
— Да. Это моя жена.
Изо всех сил скрывая захлестнувшую сердце обиду, Мишка прохрипел, переходя на «ты»:
— Позови ее.
— Не могу.
— Позови. Жалко тебе, что ли?
— Она уже два года лежит на Южном.
Трубка молчала, молчал и Михаил, потом раздались короткие гудки… Все перемешалось в душе: любовь, копимая годами нежность, боль, отчаяние, страх.
Под утро он очнулся, обнаружив, что так и не ложился, просидев всю ночь на краешке кровати, сунув руки себе под мышки, будто стараясь удержать сердце, готовое разорвать грудь.
Набрал снова знакомый уже номер. Трубку взяли сразу — значит, человек на том конце провода тоже не спал.
— Зуб, ты узнал меня?
— Сразу узнал, потому что всю жизнь ждал и боялся этого звонка. И вот ты позвонил, а мне уже и бояться нечего.
— Расскажи, как она.
— А чего рассказывать? Ты ведь уехал тогда, а мне удалось в городе зацепиться, на завод пошел. С Галей мы жили по соседству, вместе в школе когда-то учились, я еще тогда любил ее, да она-то, кроме тебя, никого не замечала. А как уехал ты, она будто ошалела, похудела, осунулась, посмотришь — труп ходячий, одни только глаза и напоминают, что живая. Стала забегать ко мне, чтобы о тебе потрепаться, письма, которые ты ей с практики присылал, приносила читать. Все выспрашивала, не слышно ли чего от ребят. Но ведь ты как в мох пал. А когда через год услышала, что ты приезжал и не зашел к ней, сама мне предложила:
— Зуб, давай жить вместе.
ЯКОРЕК НА ЛАДОНИ
— Так и жили. Хорошо жили, я ее так любил! Изо всех сил счастливой сделать старался. Да и она ожила, похорошела, родила мне одного за другим двух сыновей, а потом вот и дочку. Смех никогда не смолкал в нашем доме. А уж какая хозяйка была! А какая аккуратница! Квартиру мы с ней трехкомнатную получили, детей пристроили, внука дождались, весь в Галю, особенно глаза, нынче вот в школу его провожать буду.
Все было хорошо, только куда-то она все торопилась, бежала, бежала, будто не было ей на этом свете покоя. Вот и убежала навсегда. После ее смерти я квартиру детям оставил, а сам перебрался в наш старый дом — в нем живут воспоминания.
Если хочешь, подходи завтра к вокзалу, я там работаю, отпрошусь, и мы на кладбище съездим. Я туда редко езжу, но зато на целый день — трудно оторваться. Покажу тебе кое-что, приезжай.
Утром он увидел Зуба. «Постарел, — мелькнуло в голове, — да и я, наверное, уже не красавец…»
Вместо приветствия Зуб разжал кулак и протянул на ладони маленький золотистый якорек.
— Бери. Знаю, что твой. В ее вещах нашел. Какое к тебе в руки счастье плыло, а ты не удержал. Мне вон маленький осколочек всего-то и достался, а я за это до конца дней Господа благодарить буду.
— Можно мне на внука посмотреть?
— На Миньку-то? Посмотри. Да и вообще, перебирайся к нам, погости, чего тебе по гостиницам-то мотаться?
Валентина ГУСЕВА,
Пошехонский район.
P.S. Героев этой истории могут вспомнить выпускницы Рыбинского дошкольного педучилища и курсанты Рыбинского речного училища 1968 — 1969 года выпуска. Я изменила только имена.







