В поселке Новоселки сохранилась усадьба министра финансов России Владимира Николаевича Коковцова, который находился на этом посту с 1896 по 1917 год. Там росло много лиственниц.
Об этом рассказал нам местный житель Александр Александрович Боев.
В НОВОСЕЛКАХ ЖИЛ МИНИСТР
Владимир Николаевич Коковцов принадлежал к старинному дворянскому роду. Он окончил курс Императорского Александровского лицея в декабре 1827 года в возрасте 19 лет. В том же году скоропостижно скончался его отец, и он был вынужден поступить на государственную службу, чтобы хоть как-то обеспечить свою многодетную семью средствами к существованию. В марте 1873 года он поступил кандидатом на штатные должности в департамент Министерства юстиции, после чего оставался на государственной службе до 1917 года в должности министра финансов. Он был продолжателем экономических реформ премьер-министра Петра Столыпина, находился в дружеских отношениях с Сергеем Витте.
В настоящий момент архитектурный комплекс усадьбы Владимира Николаевича Коковцова в поселке Новоселки представлен двумя кирпичными строениями: центральным двухэтажным усадебным домом, выполненным по проекту архитектора Левингагена, и одноэтажным зданием скотного двора. Кроме них на территории усадебного комплекса сохранились красивый липовый парк и пруд. Неподалеку протекает речка Дунайка, которая впадает в Волгу. Усадебный пруд соединен с ней небольшим каскадом.
Отсюда речка Дунайка начинается, здесь ее истоки.
По плану усадьбы за 1870 год там было еще три строения. Остатки одного из них, кирпичные столбы без стен и кровли, присутствуют на территории усадебного комплекса и сейчас. Из рассказа Александра Александровича Боева мы узнали, что это остатки бывшего каретного двора — манежа. Долгое время на фундаменте из булыжников этого сооружения лежали длинные, обтесанные со всех сторон деревянные бревна. При жизни прежних хозяев там размещались кареты, тарантасы, сани, хранилось сено, напротив каретного двора, посередине ручья с замысловатым названием Удровень, находился небольшой островок. Рядом с каретным двором была конюшня, ее здание располагалось сразу же за манежем, позднее была сооружена пристройка. Параллельно этим зданиям через въездную аллею располагалось здание скотного двора, оно сохранилось до наших дней. Сейчас там живут люди. Перед постройками находилась луговина, которая ничем не засаживалась. Третье большое здание, которое стояло при центральном въезде (на плане оно квадратной формы и больше по размеру центрального усадебного дома), было пожарным депо. Пока оно существовало, там находились две передвижные пожарные тележки, в которые впрягались лошади. Ручей Удровень вытекает из единственного пруда, сохранившегося сейчас на территории усадьбы.
Одной из зимних забав местных жителей была новогодняя елка на пруде. Посередине пруда наваливали большую кучу снега, куда ставили елку, вокруг нее насыпали валы. В них помещали бочки со смолой. Когда наступал Новый год, эти бочки поджигали, зрелище было очень красочным.
Через ручей был перекинут мостик к деревне Костылево. Эта деревня сейчас сохранилась на противоположном берегу ручья. Вдоль нее проходила дорога, по которой выгуливали скот. В ручей со стороны усадебного дома выдавался мысок, где рос большой серебристый тополь в четыре обхвата толщиной. На его высокую крону открывался вид из многих окрестных деревень. Рядом с усадебным домом, вдоль берега пруда до ручья, шла аллея из лиственниц. Лиственничная аллея находилась и по берегу второго пруда, которого сейчас уже нет. Росли лиственницы и в парке. О существовании здесь этих прекрасных деревьев сегодня напоминают лишь их одиночные представители. От второго пруда осталась ложбина, зарастающая густым кустарником, — результат проведения сливного канала с улицы Калинина. При усадьбе существовал фруктовый сад. В нижнем течении ручья Удровня сейчас находится пруд, выкопанный военнопленными, которые содержались в усадебном доме после мятежа 1918 года.
В центральном здании усадьбы в разное время находились сельскохозяйственное училище, детский сад, клуб. Среди местных жителей ходит легенда о том, что на барельефе в виде льва на заднем фасаде здания усадьбы, над антресольным этажом изображено лицо хозяина усадьбы, который был министром финансов. Большую часть времени в ней жили управляющий и барыня с детьми. Сам хозяин проводил больше времени у лесной дачи близ села Заячий Холм на охоте, где была его летняя резиденция.
Сергей КРЫЛОВ.
Фото автора.
ЭТОТ СБОРНИК НЕ ЧИТАЙ, МНОГИМ НЕ ПОКАЗЫВАЙ
Со школьных лет я хотел прочитать запрещенные в Древней Руси так называемые отреченные книги и апокрифические сочинения. Самое известное из них — «Хождение Богородицы по мукам» или, например, рассказ о том, как Бог сотворил Адама, а когда отлучился, явился «окаянный диавол и измазал мужа сего калом, тиной и возгрями». Создатель очистил человека от пакости. Все же дьявол изловчился и тайно испортил сонного Адама, провертев в его теле 70 отверстий и введя в них столько же болезней.
Но в Мышкине в те далекие
годы дореволюционные научные сборники были недоступны. Подробнее познакомился я с ними уже позднее, в институте, в Москве. А не так давно в местной библиотеке увидел новенькую красочную книгу «Апокрифы Древней Руси», появившуюся на свет в петербургском издательстве «Амфора». Книга с солидным научным комментарием, составитель — Милена Рождественская. Она же и переводчик большинства опубликованных здесь древнерусских текстов.
В средневековье они тайно ходили среди читателей. Не случайно известный монах Кирилло-Белозерского монастыря, старец Епифаний, в XV веке написал на полях одной такой рукописи: «Этот сборник не читай, многим не показывай». И на новом сборнике есть надпись: «В библиотеку Ф. К. Опочинина любимого города Мышкина в дар от составителя — от Милены Рождественской». Она известный филолог, дочь крупного поэта минувшего века — Всеволода Рождественского. Он и его семья несколько десятилетий поддерживали связь с маленьким городом на Волге.
Здесь, в Мышкине, далеко от столиц, я вдруг почти из первых уст однажды услышал, что говорил Александр Блок своим секретарям по петроградскому Союзу поэтов Надежде Павлович и Всеволоду Рождественскому. Блок каждого стихотворца хоть по одному стихотворению в Союз готов был принять. А вот Гумилев безжалостно резал и почти всегда был против приема.
А недавно здесь же я увидел стихи и самого Николая Гумилева, переписанные старательно от руки на узких листочках бумаги в 1959 году. Тогда Николай Степанович числился среди лютых врагов советской власти. И достать его книги местным стихотворцам было негде. Вот Всеволод Рождественский переписал от руки и послал эту подборку мышкинскому поэту Владимиру Ковалеву. Всеволод Александрович всю жизнь прожил в Петербурге. Окончил ту же гимназию в Царском Селе, где чуть раньше учился Гумилев. Директором ее была другая знаменитость серебряного века — Иннокентий Анненский.
В гумилевской подборке — известные «Капитаны», «Рабочий». О ней Ковалев, посидевший в лагерях на Колыме, тогда особенно не распространялся. Мне, еще школьнику, прочитал несколько строф о верности государю, прибавив, что эти стихи теперь устарели. Вряд ли они кого-нибудь заинтересуют. Но вот прошло полвека, и Гумилева начали изучать в школе, а желтые листки эти стали экспонатами краеведческого отдела мышкинской библиотеки.
Всеволод Рождественский дружил с Блоком, знал Гумилева, Горького, оставил воспоминания о Сергее Есенине. А мышкинский поэт Владимир Ковалев до конца дней хранил его письмо, написанное 4 октября 1959 года, где Рождественский сообщал, что в десятом номере ленин-градского журнала «Звезда» выходит большая подборка ковалевских стихов. Это была первая его журнальная публикация. «Это большой и вполне заслуженный вами успех», — прибавил в письме маститый литератор. Однако, не будь помощи Рождественского, не было бы и этого успеха.
Всеволод Александрович умер в 1977 году. Но связь с петербургской культурой и мышкинской глубинкой на этом не оборвалась. Она продолжилась благодаря дочерям поэта: Милене, Татьяне и Наталье. Все они унаследовали от отца любовь к русскому слову, стали учеными-филологами. Знатокам древнерусской литературы эта фамилия скажет о многом. Это монографии, исследования, сборник апокрифов и, например, интереснейшая статья о выкопанной из земли древнерусской деревянной книге или статья о выговском писателе-старообрядце Мануиле Петрове. Для большинства наших современников это пока не освоенный пласт русской культуры. Опубликован этот материал еще в 1972 году издательством «Наука» в сборнике «Рукописное наследие Древней Руси».
Что же касается апокрифов, то им, как подмечает исследовательница, «была суждена долгая жизнь в религиозном сознании средневековой Руси. Как памятники народного православия в форме духовных стихов, заговоров, магических и врачевательных текстов, они до сих пор еще бытуют на Русском Севере, чему свидетельство — археографические находки последних лет».
В мышкинской библиотеке можно увидеть и другие книги со штампом «Дар семьи М. В. Рождественской». Теперь печатают много интересных научных переизданий, которые до сельской глубинки, правда, не доходят. Как, например, то же «Русское народное чернокнижие» И. П. Сахарова, подаренное Миленой Всеволодовной. Она здесь бывает довольно часто, выступала на разных конференциях и в письмах именует свою семью «петербургские мышкинцы».
Здесь собраны книги ее отца, разные фотографии, на которых он запечатлен то на рыбалке на речке Каменке, то рядом с уютным мышкинским палисадником. В городе у него было много старых друзей. Например, Роговы, Милена Семиз, крестная дочери: в честь нее и дочери Рождественского было дано имя — Милена. Тут же на листочке и стихи Всеволода Александровича, посвященные в августе 1958 года «Милене Семиз на память о встречах на берегах Волги, где были написаны эти строчки». Так куртуазные традиции серебряного века аукнулись даже здесь, в уездной русской глуши.
Поэзия самого Всеволода Рождественского — отдельная тема. Первая книга, «Гимназические годы», у него вышла еще в 1914 году. Его стихотворение о корсаре «В коридоре сторож с самострелом…» в прежние времена знал каждый школьник, серьезно интересовавшийся стихами. Он оставил десятки книг стихов, воспоминаний, переводов, либретто известных опер. В своих письмах он очень тепло отзывается о Мышкине. Поэт этот городок считал особым местом, дарившим ему вдохновение. Ценил и понимал он и другие заповедные ярославские города. «Особенно поразил меня древний Углич», — заметил он в одном письме. В другом, за 1959 год, есть такое место: «Мне кажется, что в таких городах, как Углич (а наверное, и Ростов Великий, и Переславль-Залесский, не говоря уж о Пскове и Новгороде), надо побывать хоть раз в нашем атомном веке, чтобы не забыть окончательно голоса русской крови, родного моего языка, седых времен родной истории».
В мышкинской библиотеке хранится еще один дар Милены Всеволодовны. Это ее работа «Мотив града Китежа в поэзии Всеволода Рождественского». В 1923 году в журнале «Записки передвижного театра» был напечатан цикл из шести стихотворений молодого петроградского поэта. Позднее сам автор называл его незаконченной поэмой. Копия журнального оттиска с этими стихами приложена к статье. Больше они нигде не перепечатывались. Потому что вскоре поиск мистического града Китежа был запрещен. Близилось время первой «безбожной пятилетки», завершить деяния которой помешал 1941 год. Стихи сочные, звучные: «Странники, бродяги и прохожие, Все, кто слушает колокола, Мне дорога с вами, люди Божии, На четыре стороны легла. Облака, что белые обители, Китеж, Валаам и Соловки. Говорят, с медведями святители молятся на камне у реки».
Теперь эти письма, фотографии и рукописи тоже стали достоянием истории вместе с библиотекой ярославского поэта Владимира Ковалева, жившего в Мышкине и умершего в 1987 году, которому Всеволод Александрович постоянно помогал на тернистом литературном поприще.
Николай СМИРНОВ, Мышкин.
ДВА «СВЕТОВЫХ ОКОНЫШКА»
На презентации книги «Повести и рассказы» писателя Николая Смирнова, которая прошла 25 марта в Ярославской юношеской библиотеке имени Некрасова, собравшиеся познакомились с двумя любопытными документами, о которых мне хочется рассказать особо.
Среди приглашенных на
презентацию был и двоюродный брат поэта Константина Васильева Илья Васильев. И приглашен он был не в качестве свадебного генерала. Читатели, знакомые с жизнью и творчеством Константина Васильева, знают о том, что между ним и Николаем Смирновым с 1991 года и до смерти Васильева в 2001 году велась постоянная переписка. Еще Пушкин укорял русский народ в лености и нелюбопытстве. За последние 200 лет нам так и не удалось побороть в себе эти качества. Эпистолярный жанр нынче благодаря компьютерным технологиям практически изжил себя. Живи тот же Пушкин или Гоголь в сегодняшнее время, мы бы не имели нынче в наличии их писем, в которых личность любого человека, а уж творческого и подавно, раскрывается глубже и полнее. Невозможно представить сейчас русскую литературу без
12-томного собрания писем Чехова, где сам писатель, довольно закрытый в своих произведениях, предстает как личность неординарная, широкомасштабная, значение которой далеко выходит за рамки только литературного труда.
Работа с архивом Константина Васильева ведется все десять лет, прошедшие со дня его смерти, а вот до его писем руки пока не доходят. А жаль. Ведь в данном случае речь идет о переписке двух писателей, творчество которых представляет немалый интерес и весьма многозначно.
На презентацию Илья Васильев принес первое письмо, написанное Николаем Смирновым Константину Васильеву 21 ноября 1991 года. Оно написано чернилами, характерной для Николая вязью, напоминающей старорусское письмо:
«Уважаемый Константин Владимирович!
Этим летом я случайно в Ярославле приобрел вашу книгу «На круговом пути потерь». Она мне показалась удивительно необычной, изумительно серьезной, напомнила о сокровенном даре человеческом — поэзии. Впечатление это упрочила и недавняя статья ваша о Ходасевиче в районной газете «Новое время». Хотя, как говаривали в старину, я и не имею чести быть знакомым с вами, но посылаю вам свою книгу, буду искренне рад, если она поможет составить обо мне мнение как о вашем читателе!
С уважением
Николай Смирнов.
Мышкин, 21 ноября 1991 г.».
Второй документ, представленный Ильей Васильевым в библиотеке, еще более интересен, его можно рассматривать в качестве музейного экспоната. Это рукописная книга Николая Смирнова «Световое оконышко», которую он также прислал Константину Васильеву, но уже в 1997 году. В самодельной, формата обычного печатного листа папке разрозненные листы, на каждом из которых все тем же витиеватым почерком написаны стихи. На самой папке значится: «Николай Смирнов, «Световое оконышко», стихи, Мышкин, 1997. Весть с чувством признательности в ответ на стихи високосного года и «Зимние сонеты» 16 декабря 1997 года».
Самостоятельного сборника стихов Николая Смирнова «Световое оконышко», вышедшего лишь в 2004 году в издательстве «Рыбинское подворье», Константин Васильев не увидел. Стихотворный багаж изданной книги значительнее, чем ее рукописный вариант, — 74 стихотворения против 47. Многие из стихов претерпели авторскую переработку.
Любовь НОВИКОВА.
Фото
Ирины ТРОФИМОВОЙ.
НА ХОЛОДНОЙ
ПЕТЛЕ ПОВОДКА
Стихи Сергея Хомутова хорошо известны не только ярославским любителям художественного слова. Поэт сильного патриотического звучания, он всегда подкупает искренностью, неподдельным чувством сострадания ближнему, открытостью своих собственных переживаний. Книга стихов «Года нулевые», вышедшая совсем недавно в издательстве «Рыбинское подворье», — еще одно подтверждение тому.
Вот что пишет сам автор в предисловии к книге: «В 2010 году, когда вышла книга «В бреду реальности», я думал, что, дополнив ею сборник «Уходит эпоха» (2009 г.), исчерпал тему весьма непростых и даже трагических перемен. Но следующее за невероятно тяжелыми девяностыми десятилетие, нареченное нулевыми годами, принесло немало новых разочарований и утрат. И не сказать о «наболевшем самом» было просто невозможно». Предлагаем вам стихи из новой книги Сергея Хомутова.
* * *
В чем и какие могут быть опаски
У кабинетов чинодральных лиц,
Когда уже все выплеснуты краски
На белизну полуночных страниц.
Когда зияет за твоей спиною
Такой протяжный ряд родных
могил
И то, что сотворили со страною,
Сегодня видеть не хватает сил.
Кого еще бояться в мире грешном,
Коль дальше скорбной дали
не сошлют,
Поэтому брожу в просторе
вешнем
И за уют приемлю неуют.
Пора сказать о наболевшем
самом,
Коль скоро будет нечего терять
И не перед каким-то пятым замом,
А лично перед Господом стоять.
* * *
Памяти Георгия Бязырева
Какая, к черту, нам теперь гульба,
Когда все чаще сходки
на могилах, —
Пытает или милует судьба
Уходом в бездну сострадальцев
милых?
Состихотворцев, что в иных годах
На сквозняках столичных
и районных
За совесть жили, позабыв
про страх,
Не распуская воплей похоронных.
Соратники мои, теперь уже
Не обойтись без тягостных
мгновений,
Сегодня в холодеющей душе
Все меньше бесшабашных
откровений.
И наши роли отданы другим,
Да мы и не играли, просто жили,
Взахлеб дышали самым дорогим
И слову, точно Родине, служили.
Кто пеплом разнесется высоко,
Кто в глинозем провинциальный
ляжет,
Хоть говорить об этом нелегко,
Но кто иной о близких братьях
скажет.
Остаться бы не только на листе,
А унести всех наших лет приметы
В пылинке на мерцающем хвосте
Случайно пролетающей кометы.
* * *
Предаться бы сегодня вольному
Порыву, да какие шалости?..
Пришел на смену алкогольному
Синдром хронической усталости.
Покуда освежались водочкой,
Подпитывали душу грешную,
Жизнь легкою крутилась
лодочкой,
Не тыкаясь в траву прибрежную.
Теперь же, трезвостью
придавлены,
В уныние впадаем долгое,
И дни, что для прозренья дадены,
Бесплодие сулят недоброе.
И множит состоянье скверное
Мысль, от которой век
не пенится, —
Что это времечко неверное
Уже ничем другим не сменится.
* * *
Избави бог от смут и презентаций,
Где, словно раб,
ты явлен для продажи,
От всяческих чрезмерных
агитаций —
Наваренной на этот случай каши.
Пересластят, чтоб все довольны
были,
А после водкой сдобрят
эту сладость,
Слезу прольют, напустят вдоволь
пыли —
Беда, коль ты при том допустишь
слабость.
Все примешь и всерьез,
и умиленно,
И всех благодарить влюбленно
станешь,
И большего захочешь
вожделенно,
И даже сам себя
вполне обманешь.
Губительны приливы этой жажды —
Трибун, столов, тщеславий
сотрясенье…
Но торжества кончаются однажды,
И, значит, есть надежда
на спасенье.
* * *
Не будет осени последней
С тяжелым ветром и дождем,
Пусть даже не порою летней
Мой прах накроет глинозем.
Вот год закончится, и новый
Придет с цветущею весной:
И тополиный, и кленовый,
Цветочный, птичий, проливной…
Что бы ни стало, не приемлю
Я холод рокового дня, —
Друзья мои сырую землю
Давно согрели для меня.
* * *
Успокоение — самообман,
Трудно сбежать от больного
и страшного;
В будущем, видно, сплошной
туман
У народа, страну потерявшего.
Тщетно в грядущее ищем брод?
Души ломаются самые прочные,
У страны, потерявшей народ,
Впереди только прошлое.
* * *
Кто сегодня кому, почему
интересен,
На высотах, провалах каких?..
Безголосое время не требует
песен
Или просто не слушает их.
Нынче служба — не Родине
и не искусству,
Нищий гений — смешней дурака.
И какому рождаться великому
чувству
На холодной петле поводка?..
В окружении прочном такого
уклада,
Не приемлющий это и то,
Выходи, если хочешь, безумец,
из ряда
И ступай — не окликнет никто.
* * *
В домишке, где бабушка держит
икону в углу,
В церквушке, что чудом одним
сохранилась на свете,
Бог всюду, везде, где живет
противление злу,
Он в мире тревожном за все
вместе с нами в ответе.
Нелепо часами стоять возле храма
Христа,
Молитва, она одинаково слышится
всюду,
Едва ли найдутся забытые Богом
места,
Но каждый однажды, наверное,
встретит Иуду.
Да главная все же не в этом таится
беда,
А в том, что в избытке неправых
судов и проклятий.
Открытые миру навстречу ладони
всегда,
По сути, уже беззащитны
от многих распятий.
* * *
Терпенье русское, оно
Во все былые времена
Бросало столько раз на дно
И подымало вновь со дна.
Судьбинный этот приговор,
Что сеял мужество и страх,
Никто не понял до сих пор
И не преодолел в веках.
Случалось, правда, иногда,
Вставал народ и всех крушил:
Когда ломала Русь орда
Иль гнет властителей душил…
А после снова та же боль,
И преклоненная глава,
И со своей душою бой,
Всем прочим видимый едва.
* * *
Как вечности приговор,
Мне видится снова и снова
Нацеленный взгляд Гумилева
И Блока рассеянный взор.
Нам рваться, метаться, хрипеть,
Слагая напевы больные.
А им все глядеть и глядеть
Сквозь нас в поколенья иные.
СПАСИБО, ДРУГ,
ПОЭТ И ГРАЖДАНИН…
Только что закончили читать два небольших сборника стихов Владимира Серова «Зимующая птица» и «Даль моих полей». Читали несколько дней на одном дыхании, многие стихи перечитывали не по разу. А некоторые, чего греха таить, читали со слезами на глазах.
Мы много прочитали за свою долгую жизнь стихов разных поэтов. Но Владимир Серов вошел в наши сердца, души совершенно по-новому. А точнее, не вошел, а ворвался, заставив влюбить в себя самого, в своих героев. Его стихи лиричны, эмоциональны, правдивы, совершенно непосредственны, в подавляющем большинстве кратки по размеру, но велики по содержанию. Серов — искренний патриот своей страны, своего края. Oн c глубокой болью в своих стихах говорит с нами о судьбе страны, ее пороках. Он ни на чем не настаивает, ничего не утверждает, он просто делится с нами своими мыслями, взглядами на прошедшее и настоящее. Oн просто разговаривает с нами:
Мы любим Россию,
как это ни странно,
Не зная зачем
и не зная за что.
Владимир Сеpов живет в природе, у него с ней полнейший контакт, взаимопонимание. И даже говоря о недостатках бытия в нашей жизни, он много и много раз обращается к ней, говоря ей спасибо за все:
В рутине вечной несвободы,
На цепь посаженный
в хлеву,
Дышу свободою природы
И той свободою живу.
Стихи Серова ритмично, а точнее сказать, гармонично уживаются с реалиями нашей сегодняшней жизни. Они eго волнуют, как волнуют и нас, читателей.
Нельзя читать без умиления стихи о животных, насекомых. Зачастую поэт их просто одухотворяет, наделяет разумом. Он любуется ими и заставляет нас делать то же самое:
Он от зари и до зари
В трудах, и оттого
Не заживают волдыри
На лапках у него.
Живет он честно, без затей
И мудрых закавык,
Он — превосходный муравей
И вот такой мужик.
А с какой неподдельной нежностью и любовью поэт относится к птицам! Каждая строчка его стихотворения — это признание им в любви:
И об заклад готов я биться,
Что не увидите нигде,
Чтоб по любви жила синица
С рябым дроздом
в одном гнезде.
Они как будто разных наций
И меж собою не родня,
Что, впрочем,
злых ассоциаций
Не вызывают у меня.
В своих стихах поэт признается, и много раз, что сам хотел бы пожить, как и они, братья наши меньшие:
Воробей не ездит к теще,
Он не ведает тоски,
Мне бы так пожить —
попроще,
Так сказать, не по-людски.
И еще одно:
Лишь прыжок —
и он слился с природой,
Выстлан мягкими травами
путь.
Мне лягушечьей
этой свободой
Хоть бы раз полной
грудью вздохнуть!
У каждого человека в жизни бывают тяжелые дни, просто плохое или неважное настроение. И это случается часто у поэта:
Моя хандра неизлечима,
Тепло уходит из жилья,
Взвиваясь узкой
тропкой дыма
Туда, куда уйду и я.
И еще:
Не дойти мне до двери
скрипучей,
Жалит капель
безжалостных рой,
Я остался раздавленный
тучей
Посредине дороги сырой.
Часто в своих стихах Владимир Серов пишет о том, что не все еще успел сделать или что-то сделал не так:
Кипит, побулькивая, чайник,
Как паровоз вовсю клубя,
Да… Pано, рано
в поминальник
Еще записывать меня!
Очень много хотелось бы написать добрых слов, сказать их лично автору, замечательному поэту, просто Человеку с большой буквы! И как жаль, что подобные издания выходят столь малым тиражом, а точнее сказать, просто мизерным. И как много мы недодали своим ученикам, не имея такого замечательного учебника жизни и природы, как сборники стихов Владимира Серова.
Спасибо тебе за настоящую поэзию, дорогой Владимир Александрович! Желаем тебе здоровья, долгих лет жизни! Ждем твоих новых стихов, сборников.
С искренним
уважением и любовью
Раиса ЗОЛОТАРЕВА,
учитель русского языка
и литературы, пенсионерка.
Геннадий ВАСИЛЬЕВ, бывший директор областной станции юных натуралистов, пенсионер.
