Роман графа Аракчеева и Настасьи Минкиной —
двух самых жестоких людей своей эпохи

Вот Коровьев представляет очередную гостью: «…Госпожа Минкина, ах как хороша! Немного нервозна. Зачем же было жечь лицо горничной щипцами для завивки! Конечно, при этих условиях зарежут!..»

Прежде чем приступить к рассказу о Настасье Минкиной, необходимо вспомнить ее знаменитого любовника — графа Аракчеева, самого влиятельного человека в период правления императора Александра I.

КАРЬЕРА

«БЕСА ЛЕСТИ»

«Аракчеевщина» стала обозначением жесткого командования и палочной дисциплины. Это в основном верно, ведь и сам Аракчеев был убежден: «Только то и делается, что из-под палки». Его репутация как тупого и жестокого сатрапа сложилась еще при жизни Аракчеева. Пушкин написал на него три злые эпиграммы, притом две из них с выразительными отточиями вместо матерных слов.

Алексей Андреевич Аракчеев был выходцем из мелкопоместных дворян. В детские годы учился у сельского дьячка и к четырнадцати годам знал только, по собственным словам, «русскую грамоту и четыре правила арифметики». В 1783 году после многочисленных прошений Алексея приняли в кадеты Артиллерийского и Инженерного шляхетского корпуса. Учился он блестяще, был на лучшем счету у начальства. Но кадеты не любили Аракчеева за тяжелый и нелюдимый характер, его постоянно изводили и даже частенько били. Аракчеев недолго терпел обиды: как только его назначили старшим по корпусу, он отыгрался сполна и мстил всем без разбора. Кадеты так возненавидели Аракчеева, что устроили на него покушение: установили на верху лестницы тяжелый камень и, когда Аракчеев вступил на нижнюю ступеньку, сбросили его вниз.

Через два года после поступления в корпус кадет Аракчеев уже стал унтер-офицером, а при выпуске получил чин поручика. Вскоре его заметил наследник престола великий князь Павел Петрович и назначил командовать своей артиллерией — у Павла в Гатчине было собственное небольшое войско вроде петровских «потешных» полков. Аракчеев благоговел перед Павлом и однажды в припадке какого-то мистического восторга пал перед ним на колени и воскликнул: «У меня только и есть, что Бог да вы!»

С воцарением Павла I началось стремительное возвышение Аракчеева. В двадцать семь лет он был уже полковником и комендантом Санкт-Петербурга, император подарил ему имение Грузино в Новгородской губернии с окрестным селом Оскуя и девятнадцатью деревнями, а также две тысячи душ крестьян. В день коронации императора Аракчеев был возведен в баронское достоинство. В течение четырех последующих лет чины, должности и ордена сыпались на него непрерывно. В 1799 году император назначил Аракчеева командующим всей артиллерией и пожаловал ему графское достоинство Российской империи. Кроме титула Павел I даровал своему любимцу герб с девизом: «Без лести предан». Вскоре остряки подправили девиз, переменив в первом слове всего одну букву, «з» на «с», и вышло, что Аракчеев — бес, преданный лести.

Справедливости ради надо заметить, что Аракчеев в отличие от других царских любимцев заслужил милость государя знаниями, способностями и тяжкими трудами. Везде, где он появлялся в качестве начальника, через малое время воцарялся порядок. Это был «эффективный менеджер» своей страны и своего века. Само собой, добивался он этого методами сугубо аракчеевскими. Площадная брань и пощечины были самыми мягкими методами. А Аракчеев по своему положению имел дело не с рядовыми и унтерами, а со старшими офицерами, часто весьма заслуженными.

Однажды во время смотра лейб-гвардии Преображенского полка Аракчеев особенно грубо оскорбил офицеров, и они через влиятельного однополчанина пожаловались государю.

С тех пор в отношении Павла I к Аракчееву появилась холодность. Вскоре Аракчеев влепил пощечину молодому офицеру своего штаба фон Фитингофу. Наконец случилась настоящая трагедия: Аракчеев смертельно оскорбил подполковника Лена, суворовского ветерана, награжденного за подвиг Георгиевским крестом. Лен сдержался и молча выслушал брань, а после службы зарядил два пистолета и отправился к Аракчееву, но не застал его. Вернувшись домой, Лен написал письмо обидчику и застрелился.

НАШЛИ ДРУГ ДРУГА

И этот человек-машина был, оказывается, тайным сластолюбцем. По правде сказать, любовник он был незавидный, ни внешностью, ни приятностью в обхождении никогда не блистал. Вот его словесный портрет: «По наружности Аракчеев походил на большую обезьяну в мундире. Он был высок ростом, худощав и жилист: в его складе не было ничего стройного, так как он был очень сутуловат и имел длинную тонкую шею, на которой можно было изучать анатомию жил, мышц и т. д. Сверх того он как-то судорожно морщил подбородок. У него были большие мясистые уши, толстая безобразная голова, всегда наклоненная в сторону; цвет его лица был нечист, щеки впалые, нос широкий и угловатый, ноздри вздутые, рот большой, лоб нависший…» Прибавьте к этому неприятный голос, как тогда говорили, фистулою (род старинной флейты).

Конечно, и внешне некрасивый мужчина может быть неотразимым. Но это своего рода талант, а Аракчеев был бездарен в науке любви и не утруждал себя волокитством. В Грузине он покупал у соседей-помещиков красивых крепостных девок и делал своими наложницами. Натешившись очередной рабыней, он выдавал ее замуж, снабдив небольшим приданым.

Но вот случилось чудо: Змей Горыныч, пожиратель девиц, влюбился в одну из своих пленниц. Ее звали Настасья Федоровна Минкина, она была дочерью кучера, в ее жилах текла также и цыганская кровь. Видно, оттого она уродилась черноглазой, смуглой брюнеткой с вьющимися волосами. Круглолицая и статная, она сразу приворожила Аракчеева. Крестьяне говорили про нее: «…Как граф ее купил, так туман на него напустила и в такую силу попала, что и не приведи Господи».

Девятнадцатилетняя Настасья стала последним удачным приобретением графа. Она оказалась на редкость сообразительной, быстро вникла в домовое хозяйство, умела считать, вскоре выучилась довольно грамотно писать. Аракчеев доверял любовнице всецело и поручил ей вести дом и командовать дворней.

Тут и сказался тяжелый, под стать аракчеевскому характер Минкиной. Сначала она изводила только возможных соперниц, а потом стала мучить всех дворовых. Это был Аракчеев в юбке. Но если в жестокости хозяина содержался какой-то административный смысл, то в изуверстве Минкиной — только мелочная бабья злоба и упоение властью.

Настасья старалась еще крепче привязать к себе любовника. Но забеременеть ей все не удавалось. Она уговорила одну беременную крестьянку отдать ей будущего ребенка. Изобразить собственную беременность Настасье было нетрудно, тем более что граф бывал в имении наездами. В 1803 году Минкина будто бы разродилась мальчиком. Радости Аракчеева не было предела. Мальчика окрестили Михаилом. Обманутый отец приказал своему адъютанту любыми средствами выправить для Мишеньки дворянство. Посланец графа купил в Витебске документы на имя Михаила Шумского — мальчик-шляхтич с таким именем только что умер. С тех пор и Настасья Минкина стала подписываться подложной фамилией — Шумская.

Чувства Аракчеева не угасали с годами, он всячески угождал Настасье, построил для нее отдельный флигель напротив господского дома. Там бывал даже император Александр I и пил чай с барской наложницей — трогательное единение государя со своим народом. В 1806 году граф увековечил любовь к Минкиной, воздвигнув в своем имении своеобразный памятник в виде роскошной чугунной вазы. Металл, из которого льют пушки, показался ему предпочтительней бронзы и мрамора.

ХАНЖА-СЛАДОСТРАСТНИК

И в том же году Аракчеев… женился. Мать его, Елизавета Андреевна, давно сокрушалась, что сын до сих пор не женат. Да и неприлично было столь высокому сановнику ходить в холостяках. Ему сосватали восемнадцатилетнюю Наталью Хомутову из небогатой семьи ярославских дворян. Супруги жили в Петербурге, но теперь Аракчеев еще реже появлялся в свете — не хотел показывать хорошенькую жену столичным вертопрахам. Тем более граф запрещал Наталье выезжать куда-либо одной.

Обедал Аракчеев обычно дома, за столом, кроме жены всегда было несколько приглашенных офицеров. Граф иногда пребывал в веселом настроении и сыпал в адрес жены армейскими шуточками, от которых молодым адъютантам становилось неловко. А графиня краснела и молчала.

Грубость и ревность Аракчеева довершили разрушение семьи. Однажды граф уехал в войска, вскоре Наталья Федоровна велела заложить карету, чтобы ехать куда-то. Лакей доложил, что хозяин запретил возить ее куда-либо, кроме матери и других родственников. Графиня приказала везти ее к матери и осталась там. Аракчеев, вернувшись в столицу, тотчас поехал за женой, но она отказывалась вернуться к нему. Граф ездил за ней каждый день и наконец уговорил. Сели в карету, поехали. Что происходило в карете, неизвестно, но на полпути Аракчеев вышел и пошел домой пешком, а жена, теперь уже, можно сказать, бывшая, вернулась к матери навсегда.

Говорили, что с тех пор отношение Аракчеева к браку стало просто нетерпимым. Современник уверял, что он препятствовал даже бракам своих крепостных: «Граф расставлял их попарно — жениха с выбранною им невестою; Иван становился с Матреною и Сидор с Пелагеею. Когда все таким образом установятся, граф приказывает перейти Пелагее к Ивану, а Матрену отдает Сидору и так прикажет повенчать их. Отсюда в семействах раздоры, ссоры и разврат».

В действительности дело происходило не совсем так. Аракчеев в соответствии с составленными им «Правилами о свадьбах» строго экзаменовал новобрачных по закону Божиему и, если кто ошибался, откладывал венчание на год. Пересдавали, случалось, по нескольку лет.

В Санкт-Петербурге у Аракчеева тоже бывали любовницы — искательницы чинов и должностей для мужей и родственников. Долгая  связь была у графа с женой обер-прокурора Синода с забавной фамилией Пукалов. Аракчеев дружил с мужем Иваном Антоновичем и сожительствовал с его молодой супругой Варварой Петровной. Об этой связи многие знали: «…Он (Пукалов) ум и совесть считал товаром и продавал их тому, кто больше дает денег; тело супруги также отпускал напрокат, да граф Алексей Андреевич Аракчеев абонировал тело г-жи Пукаловой на бессрочное время. Иван Антонович наконец уклонился от службы по собственному желанию, но так как абонемент тела супруги его продолжался, то он был у графа домашним человеком, другом дома и занимался промышленностью — доставлением желающим «табуреток» (табуретками Пукалов называл орденские звезды) и миндалий (миндалями он называл медали) pris fixe (по установленной цене). Табуретка стоила 10000 руб., миндаль — 5000 руб.».

ПРИ ВСЕХ УСЛОВИЯХ — ЗАРЕЖУТ!

Но никакие амурные похождения в столице не заслонили в сердце Аракчеева любимую Настасью. Даже когда он в 1819 году каким-то образом проведал, что Михаил не их сын, простил и никогда не упрекал любовницу за обман. Правда, и она пускала в ход все свои чары, ластилась и заискивала. Она постоянно посылала графу «отчеты о проделанной работе», как то: «У нас в доме, слава Богу, хорошо: люди здоровы, а также скот и птицы благополучны…»

Но главным образом писала о личном: «О, друг, граф, дай Бог, чтоб вы были здоровы и я могла б вам служить. Одна мысль утешает меня — люби меня, не миняй на времиных обажательниц которые все свои хитрости потребляют для улавления любви, а вы знаете свое здоровье. Сие мучит вернова и преданова друга и слугу. Цалую ручку несколько рас». (Орфография и пунктуация сохранены.)

Здоровье Аракчеева действительно было подорвано. Он подчиненных не жалел, но и себя не щадил. Его мучила бессонница, он становился все более капризным и раздражительным. Бывало, позовет врача, тот пощупает пульс.

— Ну что, я болен? Отчего я болен?

— Не знаю, ваше сиятельство!

— Ну, так я тебе скажу: оттого, что ты дурак!

Обругав доктора, граф иногда успокаивался и засыпал. А наутро опять работал как заведенный. Сбавить обороты человек-машина не может: остановка для него — это смерть.

Да еще постоянно огорчал приемный сын Михаил. Был он добрым, но безвольным человеком. В Пажеском корпусе учился плохо, ленился. Неизвестно, когда Шумский узнал правду о своем происхождении. Говорят, с тех пор и стал он прикладываться к бутылке. А главное, начал сторониться приемного отца. Однако по протекции графа был зачислен в камер-пажи, а вскоре назначен флигель-адъютантом. Его много раз видели на службе пьяным, пока он не попался в таком виде на глаза государю. Александр I отправил Михаила служить под началом Аракчеева и, дабы утешить графа, присвоил юноше чин поручика.

С тех пор Шумский находился постоянно либо на глазах приемного отца, либо в Грузине под присмотром Настасьи. Там он без помех предавался пьянству. Говорили, что в отсутствие графа начала попивать и Настасья Минкина. Один из гостивших в Грузине описывал ее как «пьяную, толстую и злобную женщину».

Общее напряжение и нервозность возрастали в этом странном семействе. Жестокость Минкиной становилась нестерпимой. По пустячным поводам она избила сестер Татьяну и Федосью Ивановых, а Прасковью Антонову приговорила к порке розгами. Минкина теперь всегда сама руководила экзекуциями. На этот раз ей показалось, что Прасковье мало розг, и приказала бить ее вдобавок батогами. Девушку унесли едва живую. Выхаживали ее брат Василий, работавший на барской кухне, и его жена Дарья, которая была старше мужа на десять лет (причуды аракчеевских брачных игрищ). У постели собрались все почти дворовые. Пришел фельдшер Степан Исаков, смазал окровавленную спину девушки мазью, наложил бинты. Всеми овладело отчаяние. «Надо злодейку извести, мочи нет терпеть», — решили крепостные. Василий Антонов вызвался «пострадать за обчество».

На рассвете 10 сентября 1825 года Василий взял кухонный нож и вошел в спальню «барыни». Настасья проснулась, пыталась сопротивляться, заслонялась руками. Василий схватил ее за волосы и полоснул ножом по горлу…

В столице в эту самую минуту проснулся граф Аракчеев. С мрачным предчувствием он начал готовить секретные бумаги для государя. Александр I недавно уехал в Таганрог, где его супруга поправляла здоровье. Аракчеев должен был выехать туда следом. Императору и временщику предстояло важное государственное дело — пресечь заговор, разгромить тайные общества. Списки дворян-заговорщиков и все секретные нити были уже у них в руках. Император намеревался сделать это, как всегда, укрывшись за спиной Аракчеева. А граф готов был подставить грудь, зная, что ненависть заговорщиков направлена и против него лично.

Он еще не ведал, что заговор в его собственном доме.

Но вот Аракчееву доложили, что из Грузина прискакал нарочный с известием: Настасья Федоровна опасно больна. Граф тотчас сел в коляску и помчался в Грузино. С ним поехали доктор Даллер и полковник фон Фрикен — оба уже знали от нарочного, что произошло на самом деле, и ломали голову над тем, как подготовить Аракчеева к убийственной правде. Не доезжая нескольких верст, встретился им офицер по фамилии Кафка. Аракчеев велел остановиться и спросил его о состоянии Настасьи Федоровны. Кафка ответил как есть:

— Ничего, ваше сиятельство, голова осталась на одной только кожице.

Аракчеев не сразу уразумел смысл сказанного. А потом завыл, бросился из коляски наземь, катался по траве, выдирал ее с корнем, потом начал рвать на себе волосы и кричать:

— Убили, убили ее, так убейте же и меня, зарежьте скорее!

Его с трудом усадили в коляску. Но уже в имении, увидев труп Минкиной на столе, граф опять пришел в неистовство. Он бегал по двору перед собравшимися крестьянами и вопил:

— Злодеи! Режьте и меня! Вы отняли у меня все!

До похорон Аракчеев пребывал в каком-то оцепенении. Когда же гроб опустили в могилу, он словно очнулся и бросился в яму с криком:

— Без нее мне жизнь не нужна! Зарежьте меня!

В письме к императору мнительный Аракчеев намекал на заговор непосредственно против него: «…Дабы сделать меня неспособным служить вам и исполнять свято вашу, батюшка, волю, можно еще, кажется, заключать, что смертоубийца имел помышление и обо мне…»

Следствие арестовало всех дворовых Аракчеева, допросы велись с пристрастием. Скоро были определены и главный виновник, и соучастники. Но следователи, находясь под давлением всесильного Аракчеева, стремились привлечь к ответственности как можно больше крепостных, превышали полномочия и нарушали законы. По словам

А. И. Герцена, сам Аракчеев, повязанный окровавленным платком, снятым с трупа Минкиной, приходил допрашивать несчастных. Нашелся один порядочный исправник, который отказался сечь беременную крестьянку. «Исправник был арестован и подал в отставку. Душевно жалею, что не знаю его фамилии, да будут ему прощены его прежние грехи за эту минуту, скажу просто, геройства: с такими разбойниками вовсе была не шутка — показать человеческое чувство», — писал Герцен.

Всех, кого следствие посчитало виновными, приговорили к наказанию кнутом и каторжным работам. Секли в Грузине, на площади перед собором, в присутствии всех крепостных, старых и малых. Василия Антонова и его сестру запороли тут же насмерть, еще одна женщина умерла через несколько дней. Остальные вынесли экзекуцию и после заживления ран отправились по этапу в Сибирь.

ПОКАЯНИЕ

ПО-АРАКЧЕЕВСКИ

Аракчеев не сумел насладиться местью, его постиг новый удар — в Таганроге скончался император Александр I. К тому же, погруженный в свое горе, а затем занятый возмездием, граф не исполнил своего долга, попросту говоря, прозевал восстание декабристов. Граф понял, что на благосклонность нового государя, Николая I, ему рассчитывать не приходится.

Разбирая бумаги покойной Минкиной, граф сделал горькое открытие — Настасья изменяла ему, об этом свидетельствовали любовные записки молодых офицеров. Значит, она не любила его, притворялась много лет!

Кроме того, граф нашел во флигеле Минкиной множество просительных писем и подарков от столичных сановников, искавших милости у графа. Таких подношений набралось сорок возов! Аракчеев приказал вернуть подарки, но поскольку дарители не признавались, то граф пригрозил напечатать списки в газетах с приложением прошений вельмож к крепостной девке Настасье. Разобрали моментально!

Аракчеев вышел в отставку. До конца своих дней он не оправился от стольких жестоких ударов судьбы.

Михаил Шумский по-прежнему печалил графа — продолжал пить и повесничать. В 1826 году, то есть вскоре после описанных событий, он появился в театре пьяный с разрезанным арбузом. Он устроился в партере и начал пожирать арбуз, доставая мякоть прямо рукой. Впереди сидел купец с лысой головой. Шумский аплодировал оригинальным способом — хлопая ладонью по лысине старика. А когда тот возмутился, нахлобучил ему арбуз на лысину и громко объявил:

— Старичок, вот тебе и паричок!

Буяна арестовали и вскоре «за неприличные поступки», как было сказано в приказе, перевели на Кавказ. Там он храбро воевал, писал Аракчееву покаянные письма и через год был возвращен с Кавказа. Но снова запил, и в конце концов его окончательно уволили из армии якобы по болезни. Шумский бродяжничал: то возвращался в Грузино, то уходил. Наконец обосновался в монастыре. Аракчеев положил ему щедрое содержание в сто рублей в месяц, а впоследствии Шумский получал пенсию от императора 1200 рублей в год. Он сменил несколько монастырей и умер в 1851 году.

В последние годы жизни характер Аракчеева смягчился. Перед смертью в 1834 году он завещал значительные суммы на благотворительность. Последние его слова были: «Простите меня, кого я обидел».

А новым поколениям правителей России он оставил в наследство перлы административной мудрости: «Мы все сделаем: от нас, русских, нужно требовать невозможного, чтобы достичь возможного», «Для того чтобы заставить русского человека сделать что-нибудь порядочное, надо сперва разбить ему рожу», «Касательно же толков людских, то на оное смотреть не должно, да они ничего важного не сделают».