Приоткрой ты мне, море, калитку
В затонувший родительский дом!
Так заканчивается удивительная книга удивительного человека — Павла Ивановича Зайцева — «Записки пойменного жителя», написанная больше двадцати лет назад. Это воспоминания, которые потаенным больным грузом лежали на сердце автора и вылились в записки, которые только в этом году увидели свет в рыбинском издательстве «Медиарост».

208 страниц о жизни и красоте Молого-Шекснинской поймы от века и до ее затопления. И каждая страница несет в себе и трагедию, и любовь автора к родным загубленным местам.

И чтоб стало ясно непосвященному молодому читателю, скажем, о чем речь. За пару месяцев до начала Великой Отечественной войны в пойме между реками Мологой и Шексной на пространстве почти в пять тысяч километров разлилось рукотворное Рыбинское море — самое большое в Европе водохранилище, вызванное строительством Верхневолжского гидроузла. «На человеческих костях построено гидросооружение на Верхней Волге у Рыбинска… — пишет Павел Зайцев, очевидец той трагедии, в предисловии к книге. — Тысячи, десятки тысяч заключенных работали здесь. Немало было из их числа и тех, к чьим душам было припечатано клеймо «враг народа» или «кулак-мироед».

На территории Молого-Шекснинской поймы насчитывалось 700 сел, деревенек и хуторов, в том числе и два уездных города — Молога и Весьегонск, и проживало там свыше 150 тысяч человек.

И вот перевернулась, потекла в другую сторону жизнь уникального древнего края… Канула в воду. «Словно гигантскую бомбу сбросили в сердце Молого-Шекснинского междуречья, и взрыв ее безжалостно уничтожил животных, растения, поселения, а людей разметал по сторонам на многие десятки и сотни верст… — горько вздыхает автор. — А сколько в связи с переселением пойменским крестьянам пришлось ликвидировать добротного скота и всякой домашней утвари! Никто этого не подсчитывал, никто об этом толком не знал — ни тогда, ни теперь. Страшное, великое переселение — трагедия страны, трагедия для мологжан и шекснинцев, слезное прощание со своей землей-матерью, на которой жили они сами и столетиями жили их предки. Прощание — навсегда!»

Как признается сам Павел Зайцев, природа не наделила его писательским даром, писать по литературным правилам он не умеет, «а вот то, что видел своими глазами» описывает в книге до мельчайших подробностей. И совершенно зря отрицает он литературный свой дар, ибо слог его сочинения настолько ярок и самобытен, что некоторым, с позволения сказать, литераторам далеко до богатства его лексики, образности и колорита языковых красок — видимо, сама убиенная малая родина наделила его всеми своими богатствами. Наверное, согласна я с писателем Юрием Кублановским, принявшим активное участие в издании «Записок пойменного жителя», нужна была бы книге хорошая литературная шлифовка, но,  возможно, тогда бы потеряла она свое свежее дыхание.

Да сами судите, вот как просто — но простота эта не криклива, мудра — описывает Павел Иванович приход весны, половодье в родном крае: «Широко и торжественно приходила весна в Молого-Шекснинскую пойму… Барашки облаков плавали в весеннем небе и уже собирались в кучки, светясь кристальной белизной. Они уплывали вдаль, к горизонту и, словно айсберги холодного моря, показывали оттуда свои причудливые шапки».

А как он пишет об охоте, рыбалке! Тут вам и познание всей живности, которая водилась в этих благодатных кущах и водоемах, и развлечение, и лирические раздумья, и единение со всем этим богатством, как будто всем духом, всей плотью автор пророс в этой девственной природе: «… И грандиозные скопища тетеревов, и их весенние песни, и особое ощущение души при виде тетеревиных праздников — все ушло, остались одни лишь воспоминания… Ни тебе тетеревов, ни Мологи». Зайцы, утки, куропатки — тридесятое птичье-звериное царство, а рыбьи обители… Все описывается размашистыми, но колоритными акварельными мазками так, что сердце щемит больно: отчего же не удастся теперь никому увидеть этот райский уголок Ярославской земли! А угощения из мологских рыб так бы и отведал: «Отменной была поджарка из карасей. Лежит, бывало, на сковороде поджаренный карасище шириной около двух мужицких ладоней, а из его распоротого брюха, как праздничный бант, выглядывает оранжевая крупнозернистая икра, которую не оберешь в пригоршни. Одним тем карасем да его икрой мог до отвала наесться крепкий мужик-пильщик». Ясно, что здесь не обходится дело без рыбацко-охотничьих баек, но ведь дышится от этих слов легко и свободно, будто век там прожит.

Чем дальше читаешь, зарываешься в эти рассказы, тем больше открываешь неизведанного, не знаемого никогда. Мы-то стерляди в наших реках и не видывали, а там — вон что! Бояре и князья, купцы и разные прочие богатеи лакомились шекснинской стерлядью…

А о людях, мологских богатырях, никогда не хворавших, Павел Иванович пишет с особой теплотой, даже с восхищением: «Был среди них один круглолицый, здоровый. Он с приятелями тогда обедал в нашей избе. Они ели, о чем-то разговаривали, я же вертелся рядом, на полу, занимался чем-то своим. После обеда круглолицый дядька встал из-за стола и подошел ко мне со словами:

— Хочешь, малой, я тебя на ручке покачаю?

Мужик посадил меня на ладонь и… начал качать. Руку со мной на ладони он опускал и поднимал на весь размах, на всю длину… Я сидел на ладони крепко, старался не робеть, только сердчишко в груди подпрыгивало».

И вот началось великое и страшное переселение людей из Молого-Шекснинской поймы… И началась погибель благодатной земли. Вот что может натворить человек в своем бездумном стремлении покорить природу, взлететь выше Бога…

Грустная история. Но знать ее надо. «Записки пойменного жителя» — еще один яркий отсвет тех далеких событий. Прочтите!