Мой семилетний внук  при встрече с этой бабушкой всегда спрашивает: «А вы почему такая маленькая?» «Да Господь знает…» — отвечает она. А я думаю о том, что эта маленькая старушка в свои восемьдесят семь заткнет за пояс всех вместе взятых больших старух нашей деревни, потому что до сих пор живет одна, сама себя обслуживает и наотрез отказывается от предложения завести себе в помощь социального работника. Зовут ее Евдокия Ивановна Григорьева, в девичестве Пинаева.

МАТЕРИНСКАЯ МОЛИТВА

До сих пор бабушка Дуся считает, что спасла ее и дала напутствие на такую долгую жизнь материнская молитва. Она тогда училась в Пошехонье в полеводческом техникуме. Была весна, самый разлив рек, а она торопилась домой на Пасху. Шла пешком, в валенках с калошами, в корзинке несла нехитрые свои пожитки. У вспенившейся половодьем речушки догнала двух женщин, стали вместе ходить по берегу и гадать, как бы перебраться на другой берег. Увидели поваленную осину, решили, что идти надо по ней, Дуся и пошла первая. А на середине обнесло голову, только и успела прошептать: «Ой, ведь я валюсь…» Закружило и понесло, помнит, что не кричала, а только про себя Богу молилась да корзинку из руки не выпускала. А другой рукой за прибрежные кусты ольхи хваталась, но они не выдерживали, ломались.

В это же самое время в деревне ее мать Мария Тарасовна к празднику пшеничку молола. Вдруг она почувствовала страшное волнение в груди, дочку Дуняшку вспомнила, стала молиться за нее, памятуя о том, что материнская молитва со дна моря выносит.

И молитва ее спасла дочь. Не ногами, а руками приготовившаяся уже к гибели Дуся почувствовала твердое дно, встала и выбралась на тот же берег, с которого переходить начала. Преодолевая страх, снова пошла по осине вслед за женщинами. И перебралась. Вся мокрая, без платка пришла домой. Но не заболела, знать, разогрелась на ходьбе.

ВОЛК-БАТЮШКА

Другая, не менее драматичная история приключилась с бабушкой Дусей, когда она уже агрономом работала. Направили ее после окончания техникума в Великолукскую область, ныне Псковскую. Вместе с ней поехали еще две девочки. На вокзале они послали ее: «Беги прокомпостируй билеты!» Она чемоданчик им оставила и побежала. Возвращаясь, заметила, что состав отправился и уже набирает скорость. Уцепилась, повисла и тут увидела свой чемоданчик на перроне, а рядом девчонок. Спрыгнула на ходу, больно ушиблась, даже подбежавший милиционер удивился ее смелости.

Направили ее в Новосокольнический район, Раменский сельсовет, поставили агрономом одну на четыре колхоза: «Искру», «Имени Сталина», «Большевик» и «Победу». На сорок две деревни, по которым война два раза прошла туда и обратно.

Вот тут-то с ней и было это приключение.

— Я из «Большевика» возвращалась, бегу с горки, а впереди перекресток двух дорог. Он тут и выходит. Он сел — я стою. Он два шага — и я два шага. Молю его: «Милый мой друг, батюшка, не тронь меня…»

В стороне школьники на лыжах проехали, прокричали, он и отошел. А я иду и думаю, что сейчас в низинке он меня и сцапает. Но, слава Богу, не вышел. А мне на другой день опять этим лесом надо было идти…

ЕЗДИЛИ

ВЕНЧАТЬСЯ

НА ТАРАНТАСЕ

Через год получила Дуся отпуск и поехала домой. Родители к тому времени перебрались в деревню Починок, вот здесь и заприметили ее в семье Григорьевых, стали сватать за своего сына. Виктор был красивый, сильный, работящий, но глухонемой от рождения. Долго Дуся сопротивлялась, а они не отступались, так и уговорили, согласилась перед самым отъездом. Ездили венчаться на тарантасе, Юркинская церковь еще была действующей. Обвенчались, и без всякой брачной ночи отбыла невеста на работу, думая быстро уволиться и вернуться, но не тут-то было: не отпускают, пока компосты не заложит. Море слез пролила, но все-таки отпустили. Вернулась в свой дом, жила девушкой, пока мать мужа не пришла и к себе в дом не позвала. Вошла туда десятой, не представляла, как в такой тесноте семейную жизнь начинать.

Первая девочка умерла в младенчестве, был сильный ноябрьский разлив рек, и гробик на руках носили на кладбище, все к той же Юркинской церкви. Через два года родилась еще дочка. Думала, что на этом и остановится, не забеременеет больше.

Однажды встретила в Пошехонье бывшего преподавателя техникума, посетовала, что не работает по специальности. Он и предложил поехать на работу в соседний Арефинский район. Согласилась. Поехали всей семьей, снимали там квартиру, она агрономом работала, а муж дочку нянчил. Председатель Кузьма Захарович Фролов был из городских, мало что понимал в сельском хозяйстве, поэтому шибко ей доверял не только агрономию, но и руководство и отчеты. Так прошло три года. Родственники мужа стали звать, чтобы возвращались, пора было наживать свой дом. И она сдалась. Пошла работать в колхоз, помогали с мужем друг другу. Добротный дом выстроили.

Через одиннадцать лет после рождения дочери вдруг почувствовала Дуся недомогание, не поверила даже, что забеременела, но неверие обернулось рождением сына Юры.

С мужем прожили тридцать три года, в 1994 году она овдовела, а в 1996 году посетил ее дом пожар. Схоронила она и сына, который погиб во время пожара, а сама осталась наедине со своим горем на пепелище.

ЖИЗНЬ

В ТРУЩОБЕ

Спустя некоторое время после пожара дали бабушке Дусе комнатку в старом четырехквартирном колхозном доме. Радовалась она: все-таки свой угол. Не думала, не гадала, что со временем станет заложницей этого дома, из которого постепенно выехали все жители, а она осталась одна. Дом сильно обветшал и стал разрушаться на глазах. Когда я пришла навестить ее, то попасть в дом не смогла — калитка вмерзла и никак не хотела открываться. Пришлось взять топор и сначала вырубить канавку, чтобы приот-крыть ее на необходимое для моих объемов расстояние. В доме нет водопровода, да если бы и был, то все равно бы замерз, поэтому воду внуки носят от соседей Хлыбовых, которые ей в этом не отказывают.

У бабушки Дуси повсюду разложены коробочки с клубнями картофеля и с очистками, которые она тоже посадит и вырастит из них урожай. Она знатная огородница, все делает по науке, каждый год закладывает компосты. Много выписывает газет. Все газеты бережно хранит, вынесла мне их в отдельных пакетах.

С 1972 года Евдокия не бывала в больнице, лечится сама, собирает травки и пользуется их настойками.

Около нее вьются внуки, всех она обогреет и на свои девять тысяч пенсии всех накормит, забывая порой о себе. Любит бывать на проводимых школой или домом культуры мероприятиях, поет и даже танцует.

Она считает своей обязанностью оплакать в деревне каждого покойника, отчитать у гроба молитвы и проводить в последний путь.

ПЛЫВУТ,

ПЛЫВУТ ВОСПОМИНАНИЯ

Стоя уже на самом краю своей долгой жизни, Евдокия Ивановна особенно ясно видит ее начало. Малюсенькую, всего в четыре дома, деревушку Гоманово, окрестные деревни:  Лавшино, Власовку, Вязовки, Гляденцево, Блудово, Дор. От большинства остались одни названия. Речка Керома, вытекающая из Курганова болота, опасного, с окошками, около которых, почти как у Пришвина, росла самая крупная клюква.  Из города многие ходили на болото или в церковь, все останавливались у них отдохнуть, всех, бывало, мать приветит, напоит и накормит.

Отец Иван Андреевич работал в казенном лесу, клепку тесал, а в свободное время помогал в церкви. Была красивая деревянная церковь в Столыпинском приходе, строил эту церковь дед по материнской линии Тарас с мужиками. Потом церковь закрыли, стали в ней лен сушить, а на зимнего Николу, 19 декабря, церковь загорелась. Опасались за соседние дома, но пришла бабушка Марина с иконой «Неопалимая купина», обошла вокруг, и пламя затихло, а купол рухнул внутрь.

Мать занималась домашним хозяйством, держали много разной скотины, только коров — четыре. Времена были тревожные, горевала мать: «Вот посадят меня, а вы как останетесь?» Но Бог миловал, не посадили, а вскоре и всю деревеньку ликвидировали, семья переехала в деревню Карамышево Первомайского района, на родину отца, купили дом на двоих, сдали в колхоз лошадь и вступили сами. Ездила Дуся с отцом на очистку дна под будущее Рыбинское водохранилище, на коленочках стояли, чтобы как можно ниже дерево спилить.  В 1941 году мостила дорогу березовыми чурочками, как все в то время, пахала, только не на быке, а на блудливой корове. Помнится эта корова и по сей день, как помнятся все события ее большой и непростой жизни…